Онлайн книга «Ну и шутник же вы, мастер»
|
Однажды вечером Го Лань выпивал в кабачке вдовы Лао Чан. Кабачок Лао Чан располагался в роще белых берез, это был небольшой сруб посреди леса. Кабачок был совсем маленький, с полом, выстланным грубыми дубовыми досками, которые скрипели под ногами. В комнате стояло несколько столов из белого ореха, с грубыми, не покрытыми лаком столешницами, на которых проступала тонкая текстура дерева и которые источали свежий древесный аромат. Го Лань был известный скупердяй, и в тот день он пил в кабачке Лао Чан, потому что днем сковал для нее дубовую винную бочку. Лао Чан не хотела платить ему за работу, но и не желала оставаться в долгу, поэтому предложила ему выпить. Эта Лао Чан, женщина, когда-то жившая с русским, научилась и пить, и делать вино. Вино, которое она делала из осеннего дикого винограда, было невероятно ароматным и насыщенным, даже эксперты-дегустаторы из провинциальной столицы не скупились на похвалы. Лао Чан пожарила яичницу с диким луком, вынесла ее и поставила на стол. В золотисто-желтое яйцо была инкрустирована изумрудная зелень – прямо-таки тарелка с нефритом. Затем она поджарила миску соленой свинины. Мясо тоже было отменным. Темно-багрового цвета, покрытое слоем блестящего жира – тоже прямо-таки тарелка с нефритом. Затем она села за стол сама. Стояла осень, золотой ветер бродил среди березовой рощи, с нежным шелестом играя нефритовыми листьями. Керосиновая лампа со стеклянным абажуром, вычищенная до блеска, стояла на прилавке, лучась ярким светом. Эта лампа, без сомнения, была самой яркой во всей деревне. Определенно, только годная женщина могла до блеска начистить стеклянный абажур. За вином Лао Чан спросила: «Го Лань, для чего ты копишь деньги? Другие копят, чтобы женить сына или собрать приданое для дочери. Эрмань даже зачатка ребенка тебе не родила, скажи на милость, для чего тогда ты копишь? На твоем месте я бы не была такой дурой. На твоем месте я бы каждый день съедала по цзиню жирного мяса и выпивала по бутылке старого вина, сперва осчастливила бы брюхо, а уж потом думала о другом». «Вообще-то у меня не так уж и много денег», – пробормотал Го Лань. «Го Лань, есть у тебя деньги или нет – другие не знают, а мне вот ясно как день, – сказала Лао Чан. – Прошлой зимой ты ходил в уездную компанию “Местные товары” и зараз продал сто юаней Юань Шикая. Было такое?» Го Лань мгновенно покраснел и тихо пробормотал: «Откуда знаешь?» «Ха-ха, у меня уши длинные, – рассмеялась Лао Чан. – Директор компании “Местные товары” считает меня названой матерью». «Это были личные сбережения моей жены», – сказал Го Лань. «Я, конечно же, знаю, что это были личные сбережения твоей жены. Сто юаней Юань Шикая – до освобождения на это можно было купить два му хорошей земли! Го Лань, твоя Эрмань – личность непростая, со связями, не держи ее за простушку!» У Го Ланя уже язык заплетался. «Налей… еще… чайничек вина…» «Братец Го Лань, слышала, ты потратил кучу денег на лечение Эрмань? – сказала Ло Чан. – Хочешь, чтобы она родила тебе ребенка? Братец, ах братец, да ты же просто до беспамятства глуп! Что у тебя за женщина, а? Я сегодня выпила немного, под хмелем язык длинный, да и жалко мне видеть, как тебя, честного человека, обманывают! Если я тебя не пожалею, так на этом свете тебя уж точно никто не пожалеет! Поэтому скажу тебе прямо: твоя Эрмань до освобождения была в Харбине знаменитой шлюхой, звали ее “медовой сучкой”, и обслуживала она только русских обезьян. После победы в войне сопротивления ее даже Цзян Цзинго, специальный уполномоченный МИДа Китайской Республики, принимал как представительницу женщин Харбина. А еще она была на том пышном банкете, который Сун Мэйлин[71] устроила для высоких командиров советской Красной армии. На том банкете медовая сучка была в черном бархатном ципао, выпячивая арбузные свои груди, в жемчужном ожерелье и бриллиантовых сережках, что сверкали и переливались, как будто электричеством вспыхивали, много тогда русских заворожила! А после банкета твоя жена порхала в танце с представителем маршала Малиновского – генералом Лекановым, целая сенсация была во всем Харбине». «Брехня!» – выругался Го Лань, у которого уже глаза покраснели. «Я знаю, ты на словах не веришь, но в душе поверил, – сказала Лао Чан. – Просто не хочешь признавать. Может, все еще сомневаешься. У меня есть способ заставить тебя поверить до конца. Дождись, когда ее не будет дома, вскрой ее сундук и посмотри, не лежит ли на дне вышитая занавеска для двери. Та занавеска вся была жемчугами украшена, а еще там была вышита пара мандаринок, резвящихся в пруду. В то время такое сокровище могло стоить пятьсот серебряных даянов, это был подарок, который преподнес ей Шэнь Фусян, у которого был самый большой в Харбине магазин шелка». «Врешь! – рявкнул Го Лань. – Это из того, что семьи японских офицеров Квантунской армии распродали за бесценок, когда капитулировали. Жена выменяла ее на корзину картошки!» «Она тебя обманывает! – рассмеялась Лао Чан. – Ты хоть подумал, разве японки могут быть такими глупыми? Братец, укради ту занавеску и принеси мне, и я рожу тебе сына!» Лао Чан искоса посмотрела на Го Ланя своими виноградными глазами, ее влажные от вина губы блестели в свете лампы, между ними сверкали белоснежные зубы. «Так ты… – едва проворочал языком Го Лань. – Так ты тоже шлюха…» Лао Чан прижалась грудью к лицу Го Ланя, обеими руками массируя ему голову, и сказала: «Братец, укради для меня ту занавеску, и я обязательно рожу тебе сына…» Го Лань оттолкнул Лао Чан, поднялся на ноги и воскликнул: «Шлюха! Ты хочешь обманом заполучить мое добро, сочинила свои враки, чтобы обмануть меня? И не мечтай!» |