Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 194 – Мо Янь

Позже жители деревни, обсуждая ту историю, говорили, что наша бабушка, знатная японская барышня, за много лет в Китае хоть и натерпелась лишений, но телом осталась госпожой, вот только судьба оказалась служанкина. Она была слишком нежной для побоев. Получив всего несколько десятков ударов палками, она испустила дух, тогда как женщина из бедной семьи, получив и втрое больше, осталась бы жива.

После того как наша мать вышла замуж и переехала к нам, она как-то сказала нашей первой бабушке, что вторая бабушка на момент смерти была беременна еще одним ребенком. Почему после того, как они с дедушкой вместе произвели на свет нашу мать, спустя восемнадцать лет она снова забеременела? Большая загадка. Возможно, я скоро расскажу тебе об этом, а возможно, не расскажу никогда.

Дедушка приподнял голову нашей бабушки и громко закричал: «Кэйко! Кэйко!» Но как бы он ни кричал, бабушка больше не открывала глаз. Дед склонил свою большую голову к ее лицу, словно что-то шепча ей на ухо. Хунвэйбины застыли, глядя на происходящее, – возможно, в душе им было немного страшно, а возможно, не страшно вовсе. Собачий объедок, командир Гоушэн, глупо стоял по стойке смирно, точно оглушенная выстрелом косуля. Его глаза, похожие на глаза дикого поросенка, безостановочно моргали, что выглядело невероятно проницательным, но на деле было верхом глупости. Будь он достаточно проницателен, ему следовало бы сорваться с места и бежать, желательно быстрее зайца. Кто-то мог и не знать нрава Люй Дабана, но он-то как мог не знать? Но он не побежал, а стоял там, как дурак, и рука, державшая пистолет, дрожала без остановки. Час его дрожи уже приближался.

Дедушка немного пошептался с телом бабушки, а затем медленно поднялся. Его фигура заслонила поднимавшееся из-за лесных гор солнце, медленно выпрямлялась, становилась все выше и выше, и когда выросла в сутулую, с опущенными руками гориллу, то на мгновение замерла. В этот момент Гоушэн и его хунвэйбины увидели лицо нашего деда, искаженное беспредельным горем. Когда он простерся над бабушкой, щетина на его подбородке еще была черной, теперь же она стала красной. Клочья кожи, похожие на медную стружку, слетали с его лица, точно с раскаленного железа, которое внезапно остыло. Горилла резко выпрямилась во весь рост, и глаза ее тут же запылали алым огнем. Лицо дедушки, лишенное медной кожи, засверкало синевой каленой стали, а щетина на подбородке напоминала пылающее пламя. Когда мужчина выглядит величественней всего? Когда собирается отомстить. Наш дедушка сиял величественным лицом мстителя, в уголках губ, казалось, застыла горько-печальная улыбка, и, пошатываясь, словно пьяный, он направился к тому грубому обрубку липы. Гоушэн и его хунвэйбины все еще не понимали, что задумал наш дедушка. А он слегка наклонился и выдернул из пня большой топор. Гоушэн и его хунвэйбины все еще не понимали, что он задумал.

Дед, подняв топор, внезапно громко прокричал: «Ублюдок! Я тебя уничтожу!»

С этими словами дед с топором в руке бросился на Гоушэна. Тут хунвэйбины смутно начали догадываться о том, что задумал дедушка, но сам Гоушэн, казалось, все еще не понимал, что тот задумал. Хунвэйбины, видя, что дело плохо, бросились наутек. Гоушэн же по-прежнему стоял как вкопанный, дрожащей рукой нацелив пистолет на дедушку. Дед налетел на него, неловко занес топор, метя в голову. Гоушэн выронил пистолет на землю. Топор на пути вниз отклонился от цели. Вспыхнула алая полоса, а вслед за ним порыв едва ощутимого ветерка, и в этом свете и ветре лицо Гоушэна исказилось. Затем рука в рукаве из хаки, с красной повязкой вокруг, аккуратно упала на землю. Гоушэн издал душераздирающий вопль и грузно рухнул следом. Дедушка вновь поднял топор, замер на мгновение в высшей точке замаха. В это время те хунвэйбины, что бежали, уже кричали на улице: «Убивают! Помогите!»