Онлайн книга «Ну и шутник же вы, мастер»
|
Седьмой дядя был неординарным, странным человеком. А неординарный странный человек – это тот, кто не такой, как все, у кого есть нечто выдающееся. Когда он впервые устроил свой торжественный обход деревни, за ним следом бежала толпа глазеющих ребятишек, и взрослым зрелище тоже было в новинку. При виде такого человека люди испытывали сложные чувства, которые нельзя было выразить в двух словах. Над ним по-доброму подтрунивали, его по-злому высмеивали, упражнялись в сарказме, язвили и даже оскорбляли, но при взгляде на его худое, но не слабое тело, закутанное в ватник и при этом совершенно сухое, в глубине души рождались серьезные размышления. Кроме того, за исключением государственных праздников, когда он не работал, все остальное время он рьяно трудился, отдавал все силы работе, любил коммуну как собственную семью, был бескорыстен, не боялся трудностей и не страшился смерти – словом, был образцовым, выдающимся членом народной коммуны. Этим он снискал уважение односельчан и понимание деревенского начальства, включая секретаря партийной ячейки. Говорят, когда Седьмой дядя впервые открыто прогулял работу и устроил шествие с демонстрацией заслуг, это по-настоящему потрясло всю деревню. Народ судачил. Кадры собрались на ночное собрание, чтобы найти решение проблемы. К счастью, как только праздник закончился, Седьмой дядя сразу вернулся к нормальной жизни, словно ничего и не случилось. Постепенно люди стали воспринимать его поведение как периодические обострения священной болезни. Его перестали высмеивать и ругать, и никто больше не пытался его останавливать. В государственные праздники Седьмой дядя мог не работать, ну и пусть, никто не возмущался. В те священные дни наш Седьмой дядя пользовался особыми привилегиями, как коровы в Индии. Мой двоюродный брат, старший сын Седьмого дяди, нахальный парень по имени Цзефан («Освобожденок»), с чего-то решил, что особые привилегии его отца связаны с тем самым военным обмундированием и памятной медалью Хуайхайской кампании. В кромешной предрассветной тьме накануне одного из государственных праздников он тайком унес полный комплект отцовской амуниции на гаоляновое поле, облачился в него и, как дурак, с восходом солнца, подражая Седьмому дяде, вышел прогуляться по главной улице. Зоркие глаза народных масс немедленно разглядели подделку, скрывающуюся за почетной ватной военной формой, и этот тип моментально стал той самой бегущей по улице крысой, которую все призывают бить, – на него обрушился поток народного негодования. Поняв, что дело плохо, он наутек бросился домой. Разгневанная толпа с сельхозинвентарем в руках жестоко преследовала его, как вора, чтобы поколотить. Не будь парень таким быстроногим, тот день мог бы стать днем его кончины. Поступок двоюродного брата привел Седьмого дядю в неописуемую ярость. Схватив топор, он пустился за ним в погоню, не отставая ни на шаг. Он бежал и орал до хрипоты: «Стой, ты, Цю Цинцюань![37] Стой, ты, Ду Юймин![38]» От ужаса двоюродному брату пришла в голову идея спасения, он просочился к нам во двор и, упав на колени перед моим дедом, зарыдал: «Дедушка, спасите, отец хочет меня убить!» В этот момент Седьмой дядя ворвался внутрь. Его худое лицо было похоже на железо, только что вынутое из горна, глаза налились кровью, точно у бешеной собаки, – пожалуйста, простите Седьмого дядю, – он занес топор и на полном серьезе двинул им по затылку Цзефана. Мой дед как раз в это время собирал куриный помет во дворе и в руке держал железную лопату – видно, судьбе было угодно, чтобы брат остался жив, – в последний момент дед проявил смекалку, поднял лопату и прикрыл ею голову внука. Раздался оглушительный лязг – топор угодил прямо в железный черенок лопаты. Дед онемел от боли возле большого пальца, и лопата выпала у него из рук. При ближайшем рассмотрении оказалось, что острый топор Седьмого дяди оставил в стальном полотне лопаты огромную брешь. Брат испустил дикий вопль и две с половиной души из трех, кувыркнулся и шлепнулся на землю, словно лужа поноса. Дед остолбенел с разинутым ртом, его лицо посерело. Он долго так столбенел, а затем произнес: «Седьмой, ты что это, серьезно?» Седьмой дядя, сверкнув глазами, ответил: «Думаешь, я с вами шутки шучу? Революция – это не званый ужин, не девкина вышивальня!» «Хорошо, хорошо, – сказал дед. – Седьмой господин, вы очень сильны, я вас боюсь, ладно?» Дед повернулся, чтобы уйти, но двоюродный брат, видя, что дело плохо, бросился вперед, обнял его за ноги и взмолился: «Дедушка, если вы бросите меня, ваш внук точно лишится жизни…» «Отстань! – раздраженно ответил дед. – Ты – его сын, он – твой отец, отец решил прибить сына, а я здесь при чем?» Седьмой дядя сказал деду: «Дядя, наконец-то, добро пожаловать на позицию народа». Дед так на него разозлился, что не знал, плакать или смеяться, а Седьмой дядя, хихикая, увел сына, словно военнопленного захватил. Я никогда не забуду картину, как Седьмой дядя с острым топором в руке гнался за своим беспутным сыном, который посмел украсть и надеть его славную военную форму. Без всякого преувеличения, это было в некотором роде потрясающее зрелище. Позвольте мне описать его, друзья: раннее июньское утро, восходит алое солнце, его лучи освещают покрытые желтой землей улицы деревни и красного петуха, дерущего глотку на глинобитной стене. Жители деревни, держа в руках большие миски из грубого фарфора, стоят у обочины и завтракают – такова наша местная привычка, – и вот они видят, как большой, мешковатый, землистого цвета комок, беспорядочно перебирая ногами, катится по улице со странными воплями, похожими на собачий лай: «Спасите… Помогите… Седьмой с катушек слетел, убивает…» В дюжине метров позади него бежит Седьмой дядя, в трусах неопределенного цвета, с обнаженной кожей, похожей на черную, упругую на вид резину. Он высоко задрал свой блестящий маленький топорик и, задыхаясь, ревет: «Лови… Лови контрреволюционера…» |