Книга Ну и шутник же вы, мастер, страница 80 – Мо Янь

Но эпоха войн давно прошла, и лошади почти перевелись. Они едят не только траву, но и зерно, а где производственной бригаде взять фураж? Золотой век лошадей пришелся на годы жестоких войн. Сейчас в бригаде осталось лишь семь старых коров и два тощих осла. Насколько тощих? Словно кожаные силуэты в театре теней. Седьмой дядя говорил: «Спина у этого осла острее лезвия – прямо для баб. Сядет на него, подпрыгнет – шмяк! – и распадется на две половинки вдоль трещины, как разрезанная дыня». На самом деле Седьмому дяде не удавалось прокатиться даже на таком осле: единственное, чем он мог свободно управлять – это две собственные ноги.

Чтобы не сорвать выступления, соблюсти высокую клятву и защитить свои сокровища, той зимой Седьмой дядя изрядно потрудился. Он оторвал полосу от простыни, тщательно упаковал свою армейскую ватную куртку, шапку и сапоги, а памятную медаль, разумеется, засунул за пазуху. После вечерней смены он, взвалив на плечо инвентарь, бежал домой – иногда обгоняя Фан Жэньмэя на велосипеде. Переступив порог дома, он бросал инвентарь, снимал крышку с котла, хватал обжигающий сладкий картофель, перекидывал через плечо большой сверток и, невзирая на крики сыновей, голодный визг свиней в загоне и ворчание Седьмой тетушки, стремительно выскакивал из дома и мчался в деревню, где мы выступали. Седьмой дядя никогда не говорил «мчаться» – он использовал военную терминологию: «форсированный марш», «атака», «штурм» – стоило ему открыть рот, как оттуда вылетало что-то необыкновенное.

В том году ему было почти сорок, он недоедал, целый день работал в производственной бригаде, а по вечерам совершал «форсированные марши» – это давалось ему по-настоящему нелегко. Но это лишь мои опасения; что на самом деле думал Седьмой дядя, я не знаю, но он никогда не говорил о своей беспомощности вслух. К счастью, герой-освободитель появлялся ближе к концу спектакля, что оставляло Седьмому дяде достаточно времени на дорогу. Иначе, даже будь он быстрее зайца, непременно бы опоздал.

Как я уже упоминал ранее, самая дальняя деревня в северо-восточном Гаоми находилась в более чем сорока ли от нашей. Та деревня была очень маленькой, всего около десятка дворов, и в ней жило не больше семидесяти человек, но называлась она крайне напыщенно – Датунь (Большая Деревня). Была даже поговорка: «Датунь вовсе не велика, а Сяотунь вовсе не мала». На самом деле, когда мы выступали в Сяотуне, почти все жители Датуня приходили на представление. А до Датуня было еще на семь ли дальше. Нам всем не хотелось тащиться в эту Датунь, но наш чертов командир настаивал. В глубине души я понимал, что этот товарищ организовал поездку в Датунь в основном для того, чтобы проучить моего Седьмого дядю, а не по той причине, что он озвучивал, – мол, «в пропаганде идей Мао Цзэдуна не должно быть ни одного слепого пятна». Он был руководителем, режиссером и главным актером, его слова были священным законом, и никто не смел ослушаться, иначе он тут же вешал на человека ярлыки. Кроме того, он пообещал нам, что за расстояние свыше сорока ли каждый получит пять мао компенсации. В те времена пять мао для нас, учеников начальной школы, были немалыми деньгами – как раз хватало на пару батареек «Даувэй». Тогда, если у тебя был фонарик «Дэнта», да еще и с батарейками «Даувэй», это было по-настоящему круто. Ночью он придавал смелости и помогал подцепить одноклассниц, чтобы те шли с нами вместе. Самую красивую девочку в нашем классе звали Го Хунхуа. Позже ей не понравилось, что имя слишком деревенское, и она сменила его на Го Цзянцин. После разгрома «банды четырех» это имя стало слишком одиозным, и она стала называть себя Анна Го. Об этой красивой однокласснице мы поговорим позже.