Книга Чесночные баллады, страница 122 – Мо Янь

На дороге возникла череда подъемов, и ослик, опустив голову и храня молчание, тащил повозку в гору. Гао Ян сжалился над скотиной и стал помогать ей тащить телегу, закинув веревку на плечи. Подъем тянулся очень долго, и когда Гао Ян, добравшись до вершины, обернулся, то ему показалось, что он смотрит в бездну, освещенную редкими огнями. На спуске Гао Ян сел в повозку. Ослик выгнул спину, стал путаться в копытах и всем видом давал понять, что сейчас рухнет. Пришлось Гао Яну спрыгивать с повозки и идти рядом с ней.

— После этого склона мы, получается, пройдем полдороги? – спросил Гао Ян.

— Почти что! – мрачно отозвался четвертый дядюшка.

Повозки неспешно скользили вниз по высоченному песчаному холму. Почти что по всем зарослям вдоль обочин с монотонной скорбью жужжали насекомые. Корова четвертого дядюшки споткнулась, чуть не опрокинувшись. От земли поднималась легкая дымка. Где-то вдалеке на юге послышался смутный грохот, а дорога под ногами немного задрожала.

— Поезд едет! – объявил четвертый дядюшка.

— Четвертый дядюшка, а вы когда-нибудь ездили на поезде? – спросил Гао Ян.

— По твоим же словам, разве для таких людей, как мы, поезда предназначены? Наезжусь на поездах в следующей жизни, когда буду членом почтенной семьи крупного чиновника! В этой жизни мне поезда дано разве что издалека наблюдать!

— Я тоже не ездил, – признался Гао Ян, – если Небесный владыка одарит своими заботами и каждый год я буду собирать урожай побегов чеснока, то лет через пять я выложу сотню юаней, сяду на поезд, попробую иностранные блюда, чтобы не зря был этот мой проход по миру в человечьей шкуре.

— Ты еще молод, тебе есть на что надеяться, – заметил четвертый дядюшка.

— Да какие уж там надежды, больше половины жизни у человека к тридцати годам утекает, а к пятидесяти человек уже в землю начинает зарываться. Я на год старше вашего старшего сына, мне уже сорок один, желтозем уж в ребра упирается!

— Человек отживает одну жизнь точно так, как трава отживает одну осень. Лазаем мы на деревья за воробушками, в реку спускаемся за рыбкой, вроде как все сейчас происходит, а оглянуться не успеешь – помирать пора! – со вздохом заключил четвертый дядюшка.

— Четвертый дядюшка, а вам уже сколько стукнуло?

— Шестьдесят четыре! – ответил четвертый дядюшка. – Да какая разница, семьдесят три или шестьдесят четыре, Янь-ван все никак не призывает к себе. Восемь из десяти – собранной в этом году пшеницы мне не прокормиться!

— Ничего, четвертый дядюшка, вы еще крепки телом, в вас точно осталось еще восемь-десять лет, – успокаивающе проговорил Гао Ян.

— Не утешай меня, я смерти не боюсь. Лучше сдохнуть, если жизнь нелюба! Умру – государство на мне сэкономит продовольствие. – Четвертый дядюшка хохотнул.

— Если вы и умрете, то ничего на вас власти не сэкономят, вы сами себе продовольствие выращиваете, ведь вы не из тех больших шишек, которые за счет казны питаются, – заметил Гао Ян.

Сквозь клубы серых туч пробился лунный свет. Утратили очертания деревца вдоль дороги, небо помутнело, звонче зажужжали насекомые.

— Четвертый дядюшка, Гао Ма – неплохой малый, незазорно для вас будет, если вы Цзиньцзюй в жены ему отдадите. – Эти слова неожиданно сорвались с языка Гао Яна, и он тотчас же смутился. Послышалось, как сердито засопел четвертый дядюшка. Гао Ян поспешил сменить тему разговора: – Четвертый дядюшка, а слышали ли вы, как третий сын семейства Сюн что из деревни Янлань^[88] сдал экзамены и поехал учиться в Америку? Прожил там год и взял себе в жены американку с золотыми волосами и голубыми глазами, отправил домой фотографию с женой, и почтенный Сюн теперь ее всюду таскает и при первой возможности сует людям под нос.