Книга Чесночные баллады, страница 8 – Мо Янь

Полицейские один за другим мчались по софоровой роще. Полицейский-заика чуточку прихрамывал на правую ногу, это котелок куснул – и поделом! На лодыжке у него точно шов разошелся, сочилась оттуда острая боль, вот и поделом, поделом! Где-то в голове, в самой глубине ушей, Гао Яна отдавался скрежет зубов.

— Стой! Мать твою, стой! Еще шаг – пристрелю! – проорал полицейский с пистолетом, но не выстрелил. Согнувшись и придерживая оружие, он несся от одного просвета между деревьями к другому, вприпрыжку минуя их, как проворный заяц.

На краю софоровой рощи стояла глинобитная стена в человеческий рост высотой, стену покрывали сплетенные из пшеничной соломы циновки от дождя. Гао Ян изогнулся всем телом и увидел, что Гао Ма добежал до стены и замер в растерянности. Полицейские приближались, оба уже вскинули пистолеты и кричали:

— Не двигаться!

Гао Ма припал к стене, через щели между зубами у него сочилась кровь, правое запястье было заключено в стальное кольцо, с которого свисала цепь, а с нее – еще одно стальное кольцо. Полицейский успел нацепить наручники Гао Ма только на одну руку.

— Стой, не дергайся! Поздно сопротивляться аресту, контрреволюционная падла!

Сдвинулись стражи плечом к плечу, шаг за шагом продвигались вперед, нога Полицейского-заики все так же чуток волочилась.

Гао Ян задрожал, а с ним задрожали и листочки софоры. Он не осмеливался смотреть на все более отдалявшееся от него лицо Гао Ма. Белые силуэты полицейских слились с бурым лицом Гао Ма и черными листьями софоры в единую картинку на общем желтом фоне.

Того, что произошло далее, Гао Ян предугадать никак не мог, не ожидали и полицейские. Гао Ма молнией устремился к земле, загреб две пригоршни пыли и метнул их в лица стражам порядка, полетела пороховым дымом желтая пыль, полицейские машинально вздернули руки, чтобы защитить глаза, и тела их завалились назад, будто выпали из картины происходящего. Гао Ма развернулся, ухватился обеими руками за верхушку стены, подтянулся, встал на стенку. Два выстрела – два клубочка дыма вспорхнули к стене, и Гао Ма с женоподобным визгом повалился на другую сторону.

Взвизгнул и Гао Ян, головой ударяясь о ствол.

Пронзительный девичий плач пролетел через софоровую рощицу за домом Гао Ма.

За софоровой рощей находилась почти развалившаяся песчаная насыпь, за насыпью – раскустившиеся на берегу заросли многоветвистого гребенщика, за берегом – обезвоженное русло реки, за обезвоженным руслом – снова раскустившиеся заросли многоветвистого гребенщика, а еще дальше – скрытый белыми тополями двор волостного правительства и ведущая в уездный центр асфальтовая дорога^[12].

После распроданных без остатка побегов повисли под стрехами непрерывной чередой плетеных кос головки чеснока^[13]. С окончанием сбора урожая пшеницы отмолотили и просушили зерно, что нужно было убрать в чаны, убрали в чаны, что нужно было убрать в кувшины, убрали в кувшины. Гумно в дверях дома четвертой тетушки ^[14]под вечер вымели дочиста, несколько стожков пшеничной соломы чернеют под пронзительным светом звезд, распространяя вокруг дивный аромат. По полям рассекал свежий ветерок шестого месяца^[15], и – вопреки стеклянному плафону – все колыхались язычки пламени в походном фонаре, бились с тихим треском о колпак зеленые букашки. Никто на все это внимания не обращал, а Гао Ма обратил. Под тихим светом люди сидели на корточках или стояли, все глаза были обращены к сидевшему на табуретке спиной к фонарю слепому Чжан Коу. Золотистый свет лампы придавал краски непроглядной смоли усохшего лица Чжан Коу, заставляя искриться, подобно крашеной глазури, высокие скулы.