Онлайн книга «Чесночные баллады»
|
Надзирательница, не зная, плакать ей или смеяться, проговорила: — Ешь уже, денег нам не надо, талонов тоже. Ты, оказывается, не ешь, потому что боишься, что мы с тебя денег или талоны попросим! — Девушка, а ты же не можешь знать: после того как мой старик умер, мои никчемные сынки поссорились, дом разделили, у нас и мелкой монеты не сыщешь… Надзирательница повернулась и пошла прочь. Четвертая тетушка спросила: — Девушка, а мужа ты себе нашла? — Номер 47! Хватит, старая дура! – крикнула надзирательница. — Ты прямо как моя дочь, все вы такие вспыльчивые, не даете вы старикам говорить, – заключила четвертая тетушка. Надзирательница со всей силы хлопнула железной дверью. Цокали ее каблучки по проходу, пока не покинули его. Под потолком в проходе скрипело что-то, похожее по звуку на старый жернов. Во дворе тюрьмы росли деревья, в которых стрекотали цикады. Четвертая тетушка вздохнула, взялась за черную булку, поднесла ее к носу, понюхала, разломила, оторвала кусочек, макнула его в уже остывший суп с побегами чеснока, сунула в рот, в котором недоставало зубов, и принялась шамкать мякишем. Женщина средних лет на койке напротив перевернулась, уставилась в потолок и глубоко вздохнула. Четвертая тетушка спросила: — Сестрица, может, поешь немного? Преступница среднего возраста открыла потускневшие большие глаза, горько усмехнулась, покачивая головой, и тихо сказала: — Все внутри давит, ничего не глотается. Преступница среднего возраста съела только половину своей булки, а оставшаяся половина так и осталась лежать на сером квадратном столике. По ней уже ползало несколько зеленоватых мух. Не прекращая есть, четвертая тетушка заметила: — Эти булки делают из лежалой пшеничной муки, у них привкус плесени. Но даже такие они лучше обычных лепешек из жмыха. Преступница среднего возраста ничего не сказала, уставила она оба глаза в серый потолок камеры и долго вообще не двигалась. Четвертая тетушка доела булку, допила суп из пиалы и стала обоими глазами пожирать лежавшие на сером столике и засиженные мухами остатки булки. Наконец, четвертая тетушка неловко спросила: — Сестрица, вижу, у тебя в пиале остались подтеки супа, жалко их оставлять. Может, я корочку от твоей булки оторву и все подчищу? Преступница средних лет кивнула. — Тетушка, доедайте вы все! — Это твоя порция, я все не съем. — Мне еда в горло не лезет, поешьте, тетушка. — Тогда я съем за тебя. – Четвертая тетушка поднялась с койки, переместилась к серому столику, схватила уже загаженную мухами булку и объявила Преступнице средних лет: – Сестрица, это я не по старости такая прожорливая, просто жалко выбрасывать на ветер отборные зерно и муку! Преступница среднего возраста снова кивнула. Из серых глаз вдруг выкатились две желтушные слезинки. — Сестрица, вижу, что с тобой творится. Какое-то у тебя на душе горе? – поинтересовалась четвертая тетушка. Преступница средних лет ничего не ответила, а слезы одна за другой полетели вниз с лица. — Не мудри, – сочувственно сказала четвертая тетушка. – Тяжко живется человеку. Иногда думаю я: где это человеку живется лучше, чем собаке? Собаку люди накормят остатками со стола, а если остатков не будет – ей и дерьма хватит наесться. У собаки есть шерсть, так что она не печалится от нехватки одежды. А людям надо вечно хлопотать, чтобы было что есть, что носить, и так вся жизнь в хлопотах проходит, а там уж и старость наступает. И хорошо еще, если удалось вырастить добрых детей. Если дети выросли недобрыми – только побои и брань терпеть будешь… |