Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 145 – Халлгримур Хельгасон

Тут он заметил, что рядом с ним на гребне взморья стоит человек и опирается на трость. Гест как будто узнал самого Сёдаля: с усами, с цепочкой от часов, блестящей дугой, опоясывающей упитанное брюшко. Тот человек бросил взгляд на Геста, и наш герой увидел в его выражении лица и позе многосложное, утомленное горе: он не просто лишился роскошного парохода и большей части его груза, но и в голове его бродили сомнения насчет этого места, этой страны и этого народа: зачем я здесь?

Гест стоял у рейлинга судна под названием «Havstjernen»^[90], прямо позади грохочущего моторного отсека, покачиваясь на серо-зеленых волнах близ Крайнедолинских гор вместе с другими сельделовными посудинами, – и считал чаек. Если их число окажется нечетным, он проведет ночь в одиночестве, а если четным – то у Анны.

В этот раз получилось семнадцать – ну, что ж…

Август подходил к концу, и это было одной из игр, которыми он скрашивал скуку во время безуловного периода, воцарившегося после того самого исторического воскресного дня, когда сислюманн заночевал в церкви, «Магнус Шестой» потерпел крушение, а фьорд перевернулся вверх тормашками, когда было обнаружено тело Сельмины, он раскрыл убийство, повлиявшее на всю его жизнь, и наконец обрел Анну. К этому моменту Гест миловался с ней уже больше двух недель, и так часто делил с ней постель, что она, наверно, уже забеременела. Если у нее будет ребенок, она с ним уедет домой. На небе не было ни облачка. Да, он никогда не был так счастлив в любви – разве что с Сусанной, но то было счастье иного рода. Неужели Анну он под конец тоже разлюбит? Нет, сказал он сам себе, крепко и глубоко, затем снял одну рукавицу и высморкался за борт, засунул руку в карман, в очередной раз сжал в ней пачку денег, поднес ее к паху и слега почесал там в такт плеску волн. За этот месяц пачка потолстела несильно: надбавки за бочки кончились, и в конце августа его ждал лишь голый оклад.

Воздух пропах морской солью, селедкой и трубочным табаком «Tiedemann’s». Подобно длинному-длинному шелковому платку, один конец которого был зажат в зубах у капитана Бергсвога, этот аромат струился из разбитого окошка рубки до самой кормы, напитывал собой дыхание восточного ветерка и порой долетал до нашего героя. Бергсвог, который обычно орал, тыча всем в лицо своим выступающим подбородком, а лицом багровел от невыносимой жажды улова и вина, сейчас сделался молчаливым интровертом, не выходил из своего закутка на палубе, где с небывалым рвением предавался пестованию своей трубки, по полдня просиживал у разбитого окошка и посылал селедке обреченные дымовые сигналы.

— Nei, denne islandssilda er like lunefull som det islandske vêret og dei islandske tausene. Fy faen^[91]!

А вдруг нынешняя бесселедочность была наказанием промысловых богов за ту славную попойку на взморье? И за непросыхаемость местных властей? Порой кое-кому забредали в голову такие догадки. А может, виной тому было неистовство норвежцев и то, как они обошлись с сислюманном? А другие указывали на каменную кладку у ручья близ Хреппоправительского дома и считали, что виною безуловности – исчезновение Морекамня.

Они каждый день выходили в море на веслах, но им все никак не удавалось наполнить лодку рыбой, и часто они возвращались домой ни с чем. Бергсвог постоянно твердил свою дьявольскую приговорку: «fy faen, fy faen»^[92] – между тем, как вынимал изо рта трубку и сплевывал из окошка рубки. И хотя отсутствие селедки поразило не только его, но и все двести шестьдесят «шлюпов» селедочной флотилии (за истекшие две недели ни один из них не добыл больше двадцати бочек за рейс), он постепенно начал обвинять в этом своего «старшого» – черноволосого чернобрового Матре, обитателя бочки наверху, человека, который с крыши рубки высматривал косяки сельди и распоряжался неводами и неводными лодками. И сегодня с утра он заменил его Торгесеном – долговязым лентяем, владевшим искусством спать стоя и неспособным отличить рябь от рыбы. Но он был на целую голову выше Матре, а Бергсвог с отчаяния уже был готов пойти на что угодно и заявил, что такое решение привиделось ему во сне. Подобно футбольному тренеру в патовой ситуации, он окинул взглядом свою скамейку запасных, выбрал из них самого неспособного на какие-либо подвиги и велел ему готовиться. Когда ум уже не помогает, тогда прибегают к глупости.