Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 148 – Халлгримур Хельгасон

Это был их день – день пророков. Никто не мог сравниться с ними в искусстве гадать по кишкам, а это был такой древний народный обычай: по внутренностям свежезабитых ягнят можно было читать, будто они – письмо, которое лето написало зиме. В основном это были обычные приветствия-пожелания, но также и указания, как ей, зиме, себя вести. Самое удивительное, что зима в этом отношении всегда слушалась лета.

Еще живущие пророки, Йоунас и Йеремиас, уже сильно состарились. И кое-кто перестал верить их гаданию, которое обычно проходило с помпой возле одного угла кладбища по окончании дня забоя. Они стояли там – эти два ветхозаветника, каждый со свежевзрезанной кишкой в руке, словно вручая людям весть от Бога (каковой она, в сущности, и была, правда, на свой лад), и вычитывали из нее избранные главы письма Лета для всякого желающего, и способ выражения у них обычно был древнепесенным, часто с аллитерациями, – то ли из-за особенностей орудия письма, то ли самого отправителя, который, разумеется, был ровесником солнца. «Растюленится вконец / распогодный ноябрец». Но, как уже говорилось, все меньше и меньше народу верило этим зимним пророчествам, и в новую эпоху само это действо обрело какой-то шутовской оттенок: не для серьезных хозяев, а для ребятни. А острословы говорили, что двое старцев «вышли кишками своими побурчать».

Акции пророков сильно упали в цене несколько осеней назад, когда Йеремиас напророчил не просто трудную зиму, но и самый настоящий конец света, который должен был произойти не когда-нибудь, а в «День хозяина», первый день месяца Торри^[96]. Но когда настал тот самый день, ничего не изменилось, кроме отношения Йеремиаса к этому миру. Несказанно удивленный и слегка разочарованный, он доковылял до дверей вдоль бортика кровати, затем его вывели под руки из коридора, и с тех пор он всегда ступал по земле осторожно, словно по тонкому льду, подвигался только маленькими шажками. Мир не погиб, он все еще висел в воздухе, но стал тонкой пустой оболочкой: все в любой момент могло разбиться, и горы, и поляна.

А сейчас Йеремиас стоял вместе с приятелем и смотрел, разинув рот, на утренний свет небес – пока не подошла работница, не принесла их верхние штаны и не велела облачиться в них.

— Нельзя без порток разгуливать в день кишок!

Гест пришел пешком из своей землянки: сейчас он разыщет Эйрика и хорошенько поприжмет его насчет долгов и дома. Та малая толика сострадания, которая когда-то была у Геста к этому франту-брюконосцу, совсем испарилась от подозрений, возникших в связи с гибелью Сельмины, и со временем это ощущение лишь крепло. Девчонка ведь была сообщницей Эйрика в подделке документов – да еще и беременна от него.

На площадке у одного озера он встретил Маллу с тазом: она рано поутру побежала на Старый хутор, чтоб забросить белье в их чан для стирки, ведь в Прибрежном своего не было. Но до появления Маллы-мамы никто на хуторе и не догадывался, что у них есть такая незадача. Малла переселилась к ним, спала на передней кровати, где раньше помещались Краса Ангельская с Хельгой. А они перебрались подальше – в отсек покойной Сельмины. Здесь правило было такое же, как за столом, где заседает правительство: чем дольше ты тут ночуешь, тем дальше от входа перемещаешься.