Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 151 – Халлгримур Хельгасон

Но самой главной новостью было то, что сюда прибыла знаменитая на всю стану Диана Паульсдоттир из Дюльвикюрдаля, «Красавица Диана», как ее звали. Она без труда открыла в подвале «Северного полюса» удивительный кабак, в котором не было ни капельки вина, – то была первая кофейня Северной Исландии: «Кафе Нордкап». Там можно было «купить чашечку кофе», но странным способом: забрать саму чашку было нельзя, только выпить ее содержимое. А еще Диана продавала там жидкий шоколад, и об этом предмете ходило много слухов. Как ей удается превращать твердую субстанцию в жидкость? С помощью своей красоты? Кое-кто утверждал, что она способна одним взглядом расплавить камень со взморья и слить его в чашку.

Но острословы смотрели на вещи проще и прозвали этот безалкогольный кабак «Великой сушью».

Диана была на целое поколение старше Геста, к тому же бывалая: эта североисландская черноволосая долинная нимфа со сказочным именем жила одну зиму в Копенгагене и две в Рейкьявике и даже стояла на сцене театра «Идно»^[98], завораживая молодых столичных поэтов своей красотой и смелостью, умным взглядом, стройностью и утренне-чистым голосом, белоснежной кожей, черными как смоль волосами, ангельским ликом. В каждом она побуждала тенора: лишь увидев ее, мужчины слышали целый оркестр – слякоть и слизь превращались в дивные декорации! – и чувствовали в себе способность выступить и раскрыть уста для того, что поет их сердце.

Диана была невысока, изящна и обладала сильным излучением, освещавшим и умягчавшим все вокруг, и до сих пор никто не нашел у нее ни одного изъяна, хотя многие пытались. Даже ревность и зависть отскакивали от ее цельной красоты, как градины от оконного стекла. Как поговаривали, она еще не вкусила любви и сейчас вернулась на север, в данном случае в Фагюрэйри, словно величественная Горянка, таща за собой целый шлейф любовных стихов, которые сложили в честь нее университетские пииты и поэты-потихушники и опубликовали в воскресной прессе. «Мимо окон ее я столь часто ходил…» (Гвюдмюнд, университетский поэт.) А сейчас она приехала сюда – и она тоже сюда приехала. Едва ли можно ярче охарактеризовать притягательную силу этого фьорда: он всех засекал.

Гест дважды сталкивался с ней на улице; честно говоря, она напоминала Сусанну, когда переходила дорогу в своей широкой шали, в юбке до пят и, казалось, с каждым шагом приближала этот городок к Копенгагену – насколько Гест представлял себе этот город. Но, в отличие от других, она пробуждала в груди у Геста лишь жалость. Будучи сам не на шутку влюбленным, он смотрел на нее холодным взором, и ему казалось, что она такая же, как Сусанна, заложница собственной красоты, в ней ощущалась усталость от похвал в свой адрес, всего этого поэтического бряцания. Любовь была не в силах преодолеть ограды, которые воздвигло вокруг нее множество людей, а заодно и сама она с этими своими чашечками кофе и горячим шоколадом, который подавала за прилавком, – и острословы пришли вот к какому выводу: ореол трезвости – своего рода замковый ров и колючая изгородь вокруг этой североисландской Спящей Красавицы.

Красота Анны была другая: из лучшей древесины, а не из фарфора, красота для употребления, а не для стояния на полке за стеклом. Анна улыбалась из самых глубин любви, и у нее любовь и красота были одним и тем же, ее блеск принадлежал самой жизни, а не находился где-то вне ее. За короткий период своих любовных похождений Гест стал настолько развит, что смог предпочесть любви к красоте – прекрасную любовь.