Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 153 – Халлгримур Хельгасон

— А что это такое? – наконец спросил он.

— Ну, это преступление по женской части. Более подробное расследование мы произвести, увы, не в силах.

— По женской части?

— Да, raptus^[101]. В таких случаях невозможно доказать, кто виновен, если девушка сама ничего не расфортеллит^[102].

И они умчались – малорослый колченогий и высокий прямой, фуражка и котелок, словно дуэт комиков из немого кино. Они уже так долго сидели на своих должностях, что вся их важность превратилась в комичность. Гест смотрел им вслед. Выходит, дальнейшим расследованием они заниматься не собираются? «Это убийство!» – захотелось ему крикнуть им вдогонку, но он не стал, потому что почувствовал: несмотря на весь прогресс последних лет, несмотря на то что родные места шагнули из прошлого в настоящее, этот фьорд так и продолжает оставаться вне зоны действия правосудия в отношении крупных преступлений: убийств и изнасилований. И конечно, этот дуэт ни за что не станет погружаться в расследование убийства, ведь здесь такое спускают на тормозах, здесь все так увлечены погоней за будущим, что у них ни минуты нет на то, чтоб расследовать прошлое. И юноша вновь вспомнил свое личное расследование, которое наконец пролило свет на кончину преподобного Йоуна Гвюдфинссона, – и подумал, что, скорее всего, разыскивать убийцу Сельмины ему придется самому.

В «Северном полюсе» Эйрика не оказалось. Норвежка, содержавшая эту гостиницу, указала Гесту на славный кабак в Норвежском доме, и он тотчас направился туда. Из открытых дверей подвала доносились взрывы хохота, и Гест понял, что здесь он толку не добьется: с пьяным имущественные вопросы не обсуждают. Но все же он проковылял вниз по лестнице и принялся всматриваться во мглу этой заплеванной пещеры, сперва почти ничего не видел, но потом услышал прямо над собой голос Эйрика:

— А-а, Гвенд! Иди-ка сюда, дружище! Как я тебе рад!

— Гест, – поправил кто-то.

Судя по голосу, говорящий был выпивши, хотя время еще не перевалило за полдень, причем пьян не по-злобному, а по-радостному, и был явно в хорошем настроении. Кое-кто поговаривал, что с ним вообще лучше иметь дело, когда он пьян: тогда его достоинства расцветали, в то время как недостатки спали под столом. Гест вошел в кабак, не закрыв за собой двери, они были нараспашку, и у царившего в помещении вечера с его мглой и пьянством состоялась интересная встреча со светлым-светлым осенним утром, царившим снаружи, – с его солнцем, блеяньем да сверкающими лезвиями ножей.

— Не желаете пропустить стаканчик? – спросил Эйрик, сидевший за столом прямо, и помахал кельнеру, сидевшему в углу у входа. – Enda en konjakk, til favorittgutten min!^[103]

За одним столом с ним сидели два надоеды – Ханс и Бальдвин, и один голозубый сельдеротец с юга, скособочившийся на сиденье, с блестящей губой и ниспадающим на лоб локоном, лоснящимся от пота и рыбьего жира. А в дальнем конце стола к тому же маячил один непонятный норвежец, крупного сложения, большеногий, пьяный в стельку, вперивший взор в исцарапанную заляпанную столешницу, словно на ней была вырезана сложная математическая задача, содержавшая объяснение того, отчего нынешним летом селедка плохо ловится. Ханс и Бальдвин следили, как Гест усаживается за столом напротив Эйрика, подобно двум во́ронам в лисьей норе, которые обещали хорошо себя вести. Они были, по обыкновению, трезвы, даром что в рюмках у них плескался дорогущий коньяк. Они были настолько вредно-ядовитыми особами, что перед ними даже хмель отступал.