Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 156 – Халлгримур Хельгасон

Нет.

Но постойте-ка! Тогда они оба выступали под фальшивыми именами! Он ведь жил в доме ее матери под псевдонимом. Но, может, она этого не помнила и не представляла, что Гест Элисон – это тот, кто когда-то на неделю назвался Гвюдмюндом из Хейдинсфьорда. Изменится ли от этого что-нибудь?

Нет.

Жизнь щедро отмерила ему в детстве всяких ужасов, своих отцов он потерял, у французов запятнался самыми низменными человеческими инстинктами, к тому же – стал свидетелем убийства на похоронах собственной матери, а потом еще раз – на незнакомом нищем хуторе. Но ему удалось отгородиться от всего этого горой и повзрослеть, а сейчас все это вновь обрушилось на него из-за спины с небывалой прежде силой, причем из уст этого человека, языкастого вихрастика Бальдвина Эйдссона! Недруга всех людей. Гесту казалось, вся его жизнь разбита, самое прекрасное и лучшее, что он знал, обернулась самым страшным и безобразным. Она была дочерью этой Грилы!^[104] Тролльского роду. Ее мать людоедка. Он больше не сможет к ней подойти. Разве будет он в состоянии вновь коснуться ее, приласкать, поцеловать?

Нет.

Но, с другой стороны, сама она была не виновата. На ней не было никакой вины – кроме желания выйти из троллей в люди и предстать здесь в виде нового человека с новым именем и начать другую жизнь. А чего только ей не пришлось вынести в промежутке? Ее мать так и не осудили – как и других убийц в этом фьорде, и молва неправильно гласила, будто она извела мужа «отравой да молотком», она его попросту до смерти закусала – после того, как он три дня пролежал в кровати с бутылкой в обнимку – а потом, когда у нее прошло ведьмовское помешательство, вернула откушенный кусок на место, в рану. Почему ему, Гесту, пришлось смотреть и на это тоже? Как он вообще может ходить не сгибаясь, когда у него на плечах груз этой черноты?

Фермер «напоролся на собственную косу», – как было написано в малоизвестных документах, хотя явных следов самоубийства не было, – в результате чего получил ранение в бок. В отрочестве Гест часто слышал такую подтасованную версию этой истории, и порой тешил себя мыслью о том, что когда-нибудь выйдет и расскажет правду, – но кто он такой, лачужник, сирота на попечении общины, чтоб судить эту королеву нищеты всея Исландии, к тому же женщину, которая отнеслась к нему по-доброму и пустила пожить к себе, когда он нуждался в этом острее всего на свете?

Мысли, вопросы и ответы, наплывали и налетали со скоростью отчаяния, его сознание было сплошным вихрем сомнений и скорби, круговертью слов и воспоминаний… Как вышло, что любовь могла нанести ему такой удар?

Значит, он тогда ничего не заслужил? Ничего хорошего?

Он как в тумане шатался между домов, блеяние и течение вынесли его к складу Товарищества «Крона». Там было большое скопление народу, шапки и шляпы, молодые барашки в загородках. Двое мясников уже приступили к работе, земля под ними была алой – как и их ножи и руки. Подручники держали ягненка за задние ноги, пока палач перерезал глотку. Делал он это точно и аккуратно, чтоб кровь изливалась из шерстяного горла с умеренной медлительностью, иначе она могла уйти в мясо, и это называлось «жир закровянить». При этом свежезарезанный индивидуум издавал хриплый звук, больше всего напоминающий человеческий храп, – тогда становилось ясно, откуда пошло выражение «храпит, будто баранов режут».