Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 157 – Халлгримур Хельгасон

Чтоб собрать овечью кровь, требовалось немало терпения, и специальная девушка немедленно подставляла для крови таз и помешивала его содержимое. Потом у овцы взрезалась спина, после чего начиналась разделка туши: надо было нарезать грудные мышцы и отделить селезенку, желчный пузырь, желчные протоки, поджелудочную железу и матку. Затем выдавить печень, ободрать тушу, дать крови стечь с мездры и состричь шерсть с голов, предназначенных к варке. (Потом их опаляли, варили и разрубали надвое, а мозг выуживали из варева и ели отдельно с солью.) Такое количество работ объясняло, почему один человек мог за день забить не более десяти – пятнадцати овец.

В эти первые осени двадцатого века еще были живы древние обычаи; одним из них было: немедленно вынуть из овечьей туши сердце, разрезать пополам и отрезать «уши» – то есть кусочки плоти возле его корней. Еще один: положить селезенку на стол, вырезать на ней руны, а затем прибить ее к стене, и тогда получится пророчество насчет будущей зимы. Если селезенка сохранит красный цвет, то зима сулит быть мягкой, а если ее часть посереет, то какие-то периоды зимы будут суровы. По сравнению с гаданием стариков по кишкам этот способ был новым и интересным, и люди нарочно приходили посмотреть на карту грядущей зимы, висящую на стене склада Товарищества «Крона», а на следующий день подходили снова, с интересом следили за переменой оттенков, судили да рядили, но при этом утверждали, что сами таких предрассудков не разделяют.

Гест плелся мимо Факторского дома, мимо угла большого склада Товарищества «Крона», Он шел сквозь столпотворение людей и овец, словно выходец с того света. Когда он проходил мимо одного из мясников Товарищества «Крона», тот как раз воткнул нож в овечье сердце и разрезал его надвое, так что кровь брызнула в обе стороны. Одна брызга улетела так далеко, что оставила пятно на левом башмаке Геста – сегодня с утра он второпях надел Лаусину старую пару из овечьей кожи. «Ни одна картина лучше не отражает мое состояние!» – подумал Гест. Стер кровь с подъема стопы другой ногой, затем протиснулся мимо свежих туш, подвешенных за задние ноги на длинной перекладине перед дверьми склада, из горла которых все еще капала кровь. Вот его любовь: обезглавленная, ободранная.

Вокруг него и содержимого бараньих желудков смеялись мужики и угощали друг друга выпивкой: всегда весело вот так вот встретиться, привести с собой ягнят и посмотреть, как у них головы слетают. Сквозь их хохот доносилось испуганное блеяние. Кто-то обнял Геста за плечи и попытался напоить его из фляжки, а еще непременно рассказать ему про Вальди, нового сапожника, который не понимал, что такое башмаки из овечьей кожи, и шил только датские туфли: «Вот скажи, кто вообще носит датские туфли?! Кому они по средствам, эти датские?!» – но Гест увернулся от протянутой руки и зашел за угол, пробрался на цыпочках мимо кровавых ручьев и дальше, за Мадамин дом, от потрясения не соображая, что делает: он и сам не заметил, что движется прямехонько во двор к Коппу, и очнулся лишь перед дверьми жилища этого небольшого человечка. Двери были открыты, и было слышно, как внутри кто-то спускается по лестнице: приземистый господинчик с изящными усами выкатился на свет, кивнул головой и пошел дальше своей дорогой. Гест так и остался стоять, читая на серой стене дома большие красные буквы: К, О, П и еще П. И тут вдруг появилось знакомое лицо: Купакапа собственной персоной, плывущий из дверей через двор наперерез нашему герою, – но на середине пути он остановился и бросил на него быстрый взгляд, затем повернул к нему и радостно произнес: