Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 183 – Халлгримур Хельгасон

У Сусанны была на этом «вокзале» своя функция: она занималась стиркой и мытьем посуды. Она попробовала свои силы в выпечке и готовке пищи, но вынуждена была признать себя побежденной, у нее лучше получалось не привносить новые вещи в мир, а убирать и уносить: это была работа безразличная и механическая, особой искусности не требовала, это тебе не на органе играть. В Мадамином доме Сусанна нашла себе прибежище, когда ее перемолола жизнь. И в этом убежище они собрала себя вновь по крупицам – но пока была не готова из него выйти. Две измены и одно чудовищное изнасилование – это такие травмы, от каких нескоро оправляются. Однако в основном ее гнев был направлен не на возлюбленных или насильника, а на Вигдис. Ее предательство было горше всего, верная подруга подвела ее, – и Сусанна с трудом выносила, когда столовники хвалили мадаму или ее девушек (коллег Сусанны по хозяйственным хлопотам), восторгались ее пением и игрой на органе. Все разговоры о семье из Возвышенного, мадаме, пасторе и детях были для нее как яд в вены. А хуже всего было встретиться с мадамой, увидеть ее мимоходом на улице или в магазине. Оттого-то Сусанна и перестала выходить на улицу, кроме как глубокой ночью.

Правда, с графиком этого дома такое сочеталось плохо, потому что там это были часы затишья – и единственное время, когда можно было спать. Но бедная женщина была настолько измождена и раздавлена, что, когда наконец воцарялся покой, усталость начинала так сильно звенеть у нее в теле, что уснуть не было никакой возможности. Поэтому было неплохо выйти на ночную прогулку по причалам, полюбоваться штабелями бочек, потрохами и птицами.

Прачечная помещалась в подвале, корыто и стиральная доска там были новейшего сорта. Это была та самая комната, в которой Вигдис рыдала в свой первый день в Сегюльфьорде, роняя слезы в таз с водой. И хотя стирать простыни и одежду было сложнее, чем мыть тарелки и ножи, Сусанне больше нравилось работать здесь – одной в каменной комнатушке, где во главе угла возвышался дымоход из красного кирпича. Она не только рухнула на землю с облаков, но и опустилась на общественной лестнице: с уходом из Возвышенного ее аристократическое житье закончилось, настали длинные трудовые будни. Ей приходилось прокармливать себя самой, и по вечерам она клала руки на старый туалетный столик и смотрела, как изящные пальцы распухают и становятся заскорузлыми от воды, костяшки покрываются ссадинами от доски, руки превращаются в орудие труда.

Подвал Мадамина дома славился не только разгулом и баталиями; о его тяжкой и сырой атмосфере (которую ощущал еще на лестнице каждый, кто имел органы чувств) ходили и более непростые истории. Воздух в подвале был густ и насыщен какой-то не поддающейся определению мощью, словно земное притяжение здесь было сильнее, чем в других местах. Было повсеместно известно, что в том подвале люди крепко хмелели и засыпали таким чугунно-тяжелым сном, что просыпали пароходные гудки и упускали свое место на корабле. Многие просыпались еще более усталыми, чем засыпали. Тогда же возникла теория, что в этом подвале ни одна девушка не способна забеременеть, сколько ее ни охаживай. Зачатию препятствовала эта самая бесплодная канительность в воздухе, и кое-кто здесь припоминал всякие рассказы о душе старой мадамы, покойницы Сигюрлёйг, королевы фьорда, которая три года назад преставилась на верхнем этаже этого самого дома в крайне преклонном возрасте. Сейчас стало очень много поклонников спиритизма, и их теория заключалась в том, что душа старой мадамы, как положено, отлетела с последним вздохом, но далеко не улетела, а осела в доме. Столетнее горе и свинцово-тяжкие печали этой женщины, бывшей замужем за самым скверным в стране человеком – пастором Йоуном, напитали стены и со временем дошли до подвала, где сейчас и царили.