Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 208 – Халлгримур Хельгасон

— Лучше в раю прохлада, чем зной из ада. Все мои близкие – в царствии небесном.

В гостиной всю меблировку составляла убогая кушетка, которую бросили там работники, а также целая коллекция бутылок на полу и изорванный вонючий фартук на стенке. Все это Маульфрид перетащила в подвал. Ольгейра послали в Прибрежный за досками от кровати, и он управился с этим поручением быстро. Новый жилец бадстовы, разорившийся фермер из Стейнгримсфьорда, что на Побережье, а также его чумазая жена и шестеро хмурых детей уже расселись там на кроватях и сперва вытаращили глаза, а потом издали крик, когда одноглазый мальчуган ухватил с передней кровати широченную доску и был таков, словно отчаянный вор.

Половицы деревянного дома громко заскрипели, когда такое количество народу разом вошло в гостиную, благоухающую свежей краской. Стены были небесно-зеленого цвета – единственного, который остался у Эвигера. Старуха лежала на носилках на собственном старом тюфяке, набитом дерниной. Изначально такие дерновые попоны стелили на спину вьючным лошадям, чтоб смягчить тяжесть ноши, а потом люди стали класть их себе в кровати в качестве матрасов, обычно покрывая какой-нибудь простынюшкой, как и в нашем случае. Согласно неписаным законам страны, тюфяк постоянно должен был находиться в кровати, уносить его с собой было нельзя, – однако это дозволялось, если перекочевывать в другое место предстояло лежачим старикам.

И сейчас носильщики все разом приподняли старуху вместе с матрасом, чтоб переложить с носилок на кушетку. Но все начало разваливаться, дерново-грузный тюфяк под весом своей обитательницы перекосился, и из этого «сэндвича» сквозь дырку в простыне выглянуло что-то дощетчатое, иным напомнившее тонкий кусочек кизяка, а другим большую засохшую квадратную лепешку. Когда они наконец устроили Грандвёр на новом ложе, Гест извлек эту плоскую штуковину из-под старухи и тотчас поморщился от вони. Маульфрид взяла этот предмет у него из рук.

— Грандвёр, родная, что это?

— А это моя старая уборная дощечка. Я ее недавно снова достала.

— Уборная дощечка? А что это такое? – удивился Гест.

Тут в разговор встрял Лауси, который стоял посреди комнаты с кроватной доской из Прибрежного, собираясь приколотить ее к кушетке:

— Ну, ее использовали, если человек до ветру встать не мог. А потом с нее все стряхивали в горшок. Но они обычно… м-да, для такого приспособления эта штука слишком тонкая да хлипкая.

Судя по выражению лица Маульфрид, ей не терпелось избавиться от этой дощечки; та была величиной с газетный лист, посередине затерто-бурая, а по краям светлее.

— А давай, я это себе возьму? – спросила она Грандвёр тоном, в котором сквозило притворство: обычно так обращаются к детям, и за словами стоит желание выкинуть вещицу.

— Ну, я… Маульфрид, родная, я просто хотела тебе работу облегчить, – раздался голос с ложа.

— Нет-нет, не стоит, не беспокойся обо мне! – ответила хозяйка и унесла дощечку.

Лауси проводил ее взглядом, но тут заметил, что на обратной стороне дощечки что-то виднеется. Он остановил Маллу и велел перевернуть досочку. Затем пробормотал под нос «вот щерт» и попросил хозяйку выйти с ним на улицу. Там Маульфрид поднесла заднюю сторону дощечки к солнечному лучу, как раз выглянувшему из туч над Косой, Лауси внимательно всмотрелся в доску, сощурив глаза, тихонько проговорил «Господи!» и «Ну, вообще!» и схватился за лоб – а потом упал в обморок прямо на жесткую землю.