Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 211 – Халлгримур Хельгасон

Воспитание – дело благородное, но не благодарное. Воспитание – как питание: выкармливание птицы в клетке, сидящей в душе у ребенка. Родитель дает ей еду, говорит ласковые слова, но сам ребенок при этом не знает, что в нем живет птица. Постепенно эта птица вырастает, перестает помещаться в клетку и начинает трясти ее. И ребенок, который к тому времени уже не ребенок, ощущает это внутреннее трясение, нашаривает его источник и выпускает птицу, и она вылетает, садится на ближайший столб и там поет, клекочет или каркает. И тогда выросший ребенок либо отворачивается от нее, либо продолжает выкармливать, либо отправляется вместе с ней в полет. Но иногда эта птица в клетке не растет, как надо, а чахнет. Тогда нужен кто-то третий, чтоб разглядеть ее и выпустить. Чтобы воспитание нашего героя смогло расправить крылья, понадобился Оле Нэсс. И сейчас Гест и Лауси оба читали, лежа каждый в своей комнате, один при керосиновой лампе, другой при коптилке.

Лауси обретался в северной комнате и был очень доволен, что пол теплый, когда он по утрам встает. Правда, в первые дни он был совсем горячим, так что становилось невозможно выбраться из кровати. А вот скат крыши был, напротив, таким холодным, что старик по ночам коченел и в итоге стал спать полностью одетым, как неопытный турист, а пятки при этом просто раскалялись. Вот черт, что это за дом такой несуразный! Две ночи Лауси лежал без сна и всерьез думал попроситься жить на Старый хутор, к двум пророкам, может, даже стать третьим, у него уже и возраст стал подходящий, и все его идеи обрели налет чудачества.

А еще лежать вот так на чердаке было совсем не по-фермерски – парить высоко над землей, словно чайка какая-нибудь в потоке воздуха. Каждый раз, спускаясь по лестнице, Лауси испытывал легкое головокружение – а ведь он когда-то сам сколотил лестницу на кафедру в той церкви, которую сдуло ураганом. А здесь у лестницы конца не видать, видно только на две ступеньки вниз, здесь каждый шаг может оказаться роковым. Вдобавок ступеньки были еще и горячими, это сбивало старика с толку, и он скорее спешил спуститься с верхнего этажа. Три раза он едва не разделил участь Йоунаса Хатльгримссона, рухнув с лестницы^[129]. Спуск пошел чуть легче, когда Гест подсказал, что сходить с лестницы лучше задом наперед. Это было немного лучше, но все равно раздражало старика. Входить в новый день спиной вперед для здоровья не полезно.

А еще ему не нравилось новшество: есть на кухне, усевшись за стол, как барин, и ждать, когда поднесут блюдо. Лауси всю жизнь принимал пищу, сидя на краешке кровати, а сейчас входил в эту баню раскаленную, ошпарив пятки об пол, выстудив душу холодом с крыши, а употевшая раскрасневшаяся Маульфрид встречала его миской каши, благоухая как целых восемнадцать копченых окороков.

А еще старый фермер переживал из-за той достославной уборной дощечки – форзаца самой «Саги о людях из Лососьей долины». Иметь в доме такую вещь – ужас, да и только, уж больно велика ответственность: откуда ему знать, а вдруг это самая полная версия первой страницы? Это все равно что держать в доме полный сундук золота: как показывают недавние примеры, с ним никому не до сна.

Они пришли к выводу, что пергамент правильнее всего положить в кладовку. Как и молоко, хороший текст лучше хранить в холоде. Но после того как он пролежал там пару дней среди продуктов, хозяйка стала возражать против таких мер: от листка до сих пор исходил запах человеческого кала, неуместный среди скира и сливок.