Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 212 – Халлгримур Хельгасон

Тогда Гест решил отнести его пастору, ведь преподобный Ауртни, наверно, привычен к таким экспонатам, раз он сам фольклорист, и потом он, наверно, может переправить его в столицу, в подходящее место. А как его повезут в столицу? По морю или по суше? Он же может выпасть из сумки и улететь далеко-далеко или утонуть. Да и где для него подходящее место? Все манускрипты исландцев хранились в Копенгагене, в Арнемагнеанском собрании, потому что в самой Исландии для таких сокровищ прочных домов не было. Впрочем, и в Копенгагене дома были немногим лучше: часть манускриптов сгинула в знаменитом пожаре 1728 года. Да и переправлять этот форзац морем было рискованно: даже самые большие пароходы все равно могли пойти ко дну. Другой идеей Геста было – продать этот пергамент тому, кто больше заплатит. Скажем, Буус или Хедин наверняка были бы не прочь приобрести такую драгоценность, ведь оба любили попускать пыль в глаза, а от неприятного запаха можно отгородиться стеклом в рамке.

Лауси не понравились идеи Геста: ни насчет продажи, ни насчет посылания в столицу. После нескольких споров Гест выяснил причину: старик-книголюб не желал допустить, чтоб мир узнал о таком позоре – что такое сокровище десятилетиями лежало у него дома, в старухиной постели, и на него испражнялись! На том и сошлись: теперь манускрипт стал храниться в самом, наверно, подходящем месте: под матрасом у Грандвёр, под ее уборно-теплым задом.

В селедочное лето 1914 года путина была наимасштабнейшая, таких уловов отродясь не видали, а в придачу к этому выдалась великолепная погода: солнечный штиль и на причалах пляски. Роскошные рассветы, ясные вечера, безветренные батальные ночи. Никогда еще фьорд не знал более живописных побоищ! Кулаки сверкали в августовской мгле, словно белые манишки, кровь обагряла закат одного с нею цвета, «фонари» под глазами лиловели, синели, чернели и держались неделю, а поцелуи – до самого Рождества.

Новехонькая Главная улица стала основным местом встреч. Бывшая овечья тропка превратилась в широкую тропищу, ведь по ночам здесь бывало многолюдно, и трава перестала расти.

Как только заканчивалась смена, все работники мчались домой разогревать ужин и переодеваться, а уже через пятнадцать минут вливались в гигантское гулянье. Исландия отродясь не видела такого великолепия: здесь впервые возник феномен «уличная жизнь», люди начали, как это стало называться в позднейшие эпохи, «тусоваться». А из окна Возвышенного автор всего этого ухмылялся, словно Бог, глядя, как он все здóрово придумал.

Здесь ходили норвежцы в синих шевиотовых костюмах, при фуражке, жуя табак, и местные девчонки в шелковых блузках (!), пальто и огромных шалях, защищавших от ночного холода, в толпе они выделялись своей «исландистостью», ходили, взявшись за руки, – и у всех губы накрашены! В магазинах Товарищества «Крона», у Сигвальди из «Мелового» и в других местах теперь продавался эрзац-кофе в красных бумажных упаковках. Если потереть о такую упаковку верхнюю и нижнюю губу, то они приобретут алый цвет. А по окончании этой процедуры исландская работница натирала той бумажкой щеки – и румянец пылал, озаряя ночь. Кто мог устоять перед этими широкими пригожими личиками, – особенно если они появлялись вшестером! – с высокими скулами, мягкими губами, острыми бровями?! Иные норвежцы, шведы и непросыханцы оказывались сражены и пленены настолько, что вечно ходили во власти грез, считали, что попали в рай, упевались вдоль по улице до самого берега и там, над безветренной гладью Затона, голосили: