Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 210 – Халлгримур Хельгасон

— Что это? – спросил Лауси, по-прежнему сидевший на крыльце.

Гест повернулся и отдал ему лист.

— Наверно, это твоя уборная дощечка. По крайней мере, на ней твое имя.

Первые недели в мире деревянных домов были похожи на сказку. Жильцы ступали по половицам как невидимые альвы по клавишам, словно дом был музыкальным инструментом – дом-скрипка! Каждый шаг сопровождался звуком, каждое движение порождало звук: вот Ольгейр бежит по лестнице, вот тарелка упала на пол, а Малла стукнула поварешкой по кастрюле, а крыса удрала от кошки в подвал – все было музыкой, все звучало. Но великолепнее всего было лежать под скатом крыши и слушать возню мышей за обшивкой или звон капель по рифленому железу. Последнее для исландцев было совсем в новинку: в землянках стены поглощали все звуки. А здесь даже можно было перекрикиваться между комнатами, между этажами: «Обедать!», «Гест!», «Селедка!».

Кухарка Малла спала в закутке за плитой, в ногах у нее была кошка Мама, а в изголовье дверь в кладовку. Плита была серой железной зверюгой о четырех львиных ножках и трех глазах с крышками, и во всех них пылало пламя; эта махина вмещала в себя такое невообразимое количество огня и так раскалялась, что стоило лишь на миг поставить на нее крошечный котелок с ложкой воды, как в нем в момент вскипало. Малла училась обращаться с этой зверюгой целых две недели, первые ночи для нее получились как в бане, и даже Гест стал жаловаться, как от этой женщины – его в какой-то степени матери – пахнет потом. Стена над плитой, та самая, которая была закопченной, от жара буквально плакала каплями краски, а ступеньки лестницы позади нее во время топки так нагревались, что нечего было думать пройти по ним в одних носках, приходилось обуваться в кожаные башмаки.

— Это на паровые котлы у Эвигера похоже; надо в нее топлива класть поменьше, – сказал Гест.

В гостиной лежала Грандвёр, недовольная переменой, ей не хватало многого из того, что было в землянке, а здесь стены по ночам были холодные, рыбой воняло, шум стоял невыносимый, и еще ей все время казалось, что деревянный потолок вот-вот обрушится в ее кровать. Ей было тяжело привыкнуть к мысли, что над ее головой другая комната, в которой спят Гест и Ольгейр, а также пес Папа. Последний имел привычку вечерами напролет скрести доски под кроватью Ольгейра, словно под ними скрывался кусок мяса или мышиное гнездо.

— Папа, прекрати! – кричал мальчик, и тогда у лежачей старухи возникал новый страх: неужели Лауси там мучает ребенка?

Постепенно она утратила связь с миром.

Гест работал вахтами и сейчас просыпался лишь в полдень, зато домой приходил в полночь. Малла ставила на плиту кашу и вынимала жесткий-прежесткий кусок копченой грудины, 1913 года выпуска, казалось, у нее таилось бесконечное множество таких копченостей в холодном подвале – совсем, однако, не рассчитанном на то, чтоб в нем кто-то жил: эти низенькие подвалы в первых исландских деревянных домах были устроены исключительно на тот случай, если морю вдруг приспичит нахлынуть на сушу – а на Косе такое бывало каждый год или даже чаще.

Хотя Гест обычно возвращался усталым с работы на фабрике за фьордом, он сейчас завел обыкновение в постели листать книжки. Когда наступил август с его потемками, он стал держать на подоконнике небольшую керосиновую лампу, при бригадирской зарплате он мог позволить себе такое – и встречал ночь за чтением. Воспитание у фермера-поэта дало о себе знать, хоть и с опозданием. На самом деле к чтению наш герой пристрастился с подачи Оле Нэсса, своего старого бригадира, который сейчас стал правой рукой Сёдаля и к тому же обрел счастье: удачно женился и теперь строил себе на Главной улице целый дворец. Гест порой встречал норвежца, и Оули всегда спрашивал, что хорошего он сейчас читает. Гест даже худо-бедно начал разбирать, что написано в датских и норвежских книгах. Оули Большой однажды дал ему почитать «Голод» Кнута Гамсуна в новеньком переплете, и Гест решил, что у него много общего с героем книги: та же нужда, те же лишения. И хотя роман во многом показался ему странноватым, он захватил его настолько, что однажды вечером он «всю лампу вычитал» – то есть истратил в ней весь запас керосина.