Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 213 – Халлгримур Хельгасон

— Eldorado, Eldorado! Eg har hamna i mitt eige Eldorado!^[130]

А на углу ближайшей сельдезасолочной площадки сидели двое гармонистов и вовсю растягивали меха своих мощных инструментов, а кто-то танцевал там же на заплеванной траве, а над толпой красивыми синими кольцами вился дымок. Все самые шикарные парни сейчас бросили жевать табак и начали курить сигареты, как в чужеземных романах. От этого они приобретали вид солидных господ и становились неотразимы, а запах плыл над рыбной вонью, словно над ней распылили духи.

В новом деревянном городе исландские парни стали заметно шикарнее норвежских – надо же было что-то предпринять против соперников! Суконная одежда отошла в прошлое. Сейчас отпрыски старых хуторов щеголяли в новеньких кожаных туфлях и жакетах с ласточкиными хвостами, при свежекупленном галстуке и победительной шляпе с искрой – даже у людей небогатых появились манишки с галстуками! – а главное: трость. Ничто не отражало состояние освобожденного исландца лучше, чем этот танец с мечом: оцилиндренный напивленный юноша без устали размахивал в воздухе своей черно-лакированной тростью, воображая, что он дирижирует всем миром, но на самом деле больше напоминал мальчишку, погоняющего корову.

Часто, когда трости взлетали в толпе, возникал риск увечий или стычек. Одному норвегу тросточка угодила по голове, в ответ на это он сломал ее, и среди дороги образовался очаг мордобоя, – взбаламученный кружок на в целом спокойной реке народа, текущей по Главной улице. По крайней мере, так это выглядело с точки зрения совы, ни с того ни с сего незаметно севшей на кровлю «Кино-Кафе»; но едва кто-то из героев нашей истории выкрикнул: «Сова!», – она тотчас вспорхнула и улетела в горы.

Без нее толпа потекла дальше, нарядная и жадная, исполненная усталости, желаний, удивления и веселья, – и у всех бутылки, и все спешат, туда-сюда, вверх-вниз по новой улице, – и вот уже взоры затевали пляску, и любовь обретала завязку, и кто-то попадал в сказку: в объятьях за каким-нибудь сараем или во Впадине.

Именно когда ты начинал считать, что забубенность и романтика золотого времени уже миновали, оказывалось, что они просто поднялись уровнем выше. Селедка стала еще жирнее, получка еще выше, норвежцы еще симпатичнее, девушки еще прелестнее, джентльмены блистательнее, драки профессиональнее, танцы дольше и лучше, совокуплений больше, удовольствие, деньги и красота слились воедино!

Даже резкая Хюгльюва, лощинская труженица, для которой это было уже десятое лето на селедке и которая каждое из них неизменно оказывалась в первой пятерке, причем три путины подряд – «королевой сельди» (засолила больше всех бочек), – даже она в утро понедельника стояла на причале у базы Якобсена (куда ее за баснословную сумму перекупили этой весной после пяти удачных лет у Эвигера) и провожала легкобрюхое сельделовное судно вдаль мечтательным взглядом. Провековав век в одиночестве, она наконец повстречала Роара, немолодого вдовца из ставангерских краев, пузатого долгоносого громилу, который засыпал на ней, навалившись всем весом. Разумеется, он не хотел видеть ее в понедельник, да и во вторник тоже, а в среду и четверг и подавно. Он говорил, что эти дни у него «opptatte»^[131] – она не знала, то ли тогда он на работе, то ли на какой-нибудь тете. Но в пятницу он ей подмигнул, а в субботу вечером пригласил на танец – шведский субботний вальс, когда чары вина и солнца превратили этот суровый как скала исландский профиль в очаровательный цветок.