Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 233 – Халлгримур Хельгасон

— Я хочу тебе кое-что сказать. Ух, что я тебе сказать хочу, черт тебя дери!

Он снова замолчал и уставился Гесту в глаза. От его бороды неописуемо разило: пот, ворвань, жевательный табак, – и сквозь эту вонь струился перегар вкупе с дурным запахом изо рта. Но это самое «кое-что», которое он хотел сказать, все никак не выходило к нему на уста; и, прежде чем силач захрапел, Гест поднялся со скамьи и осторожно пошел по коридору между кают, в кромешной мгле, а оттуда вверх по лестнице, к свету и музыке, и к любви, которая стала большой, как кит, и ей надо было всплыть и подышать после пяти лет в глубинах.

Торстейн, видимо, поднялся раньше нашего героя, потому что он встретил его у люка, бодрый и радостный. Он отвел Геста в сторонку, к стене, подальше от света, и захотел сообщить ему кое-что насчет Коппа. Вокруг них, на палубе под мостиком, кипело веселье. Девушки плясали с девушками, девушки плясали с мужчинами. А парни смотрели на них, и кто-то уже отрубился, и она – Анна, всегда желанна, стояла чуть поодаль и беседовала с долговязым норвежцем. Как и прежде, блистательная, как и прежде, сиятельная, правда, ее красота стала как будто более зрелой. Да, наверняка она нашла себе какого-нибудь норвежца и теперь живет на Хнисей как глубоко замужняя многодетная баба. С тех пор как он разбил ее сердце и переломил ей хребет, прошел срок, равный 6,6 беременности. Она бросила быстрый взгляд на него, а он на нее. Это была молния: на одном конце пылает, на другом уже все сгорело.

Тут ему показалось, что она как будто сама при виде его сделалась неувереннее – как будто это и не совсем она. Тут наш холостяк еще яснее осознал, как сильно истомился по ней: или она – или в море… Если она ответит «нет», он завтра по пути домой сиганет за борт, скроется в одиночку под Оудальфьордской скалой и превратится в глухонемого кита, отказавшегося дышать. Сегодня его жизнь изобразят на холсте, ее цвет и форма – все будет во власти художницы, вооруженной кистью. Ведь именно она возвратила ему Анну.

Стриженая девушка снова взглянула на него, украдкой, а он в ответ – на нее, но этот взгляд был короток и мертв. Торстейн что-то сообщал Гесту насчет Коппа. Гест толком не слышал. Вдруг Анна прекратила беседовать с долговязым норвежцем и направилась через всю палубу к своей товарке. Ее траектория пролегала мимо Геста с Торстейном, стоявших прямо у спуска в кубрик, и Гест позвал ее:

— Анна!

Она хмуро поглядела на него, но не ответила, продолжая идти своей дорогой, и заговорила с подругой, которая стояла, уцепившись рукой за провода и штаги, и хихикала с двумя картузниками. Гесту сильнее всего хотелось повернуться в другую сторону, чтоб наблюдать за Анной, но тут Торстейн взял его за плечи и заговорил, задрав нос так, что голова подрагивала:

— Я никому не рассказывал, но он мне отец. Копп – сделай-подкоп – мой папаша. Я его самый натуральный сын. Но он сам об этом не знает.

Гест очнулся и перевел внимание на Торстейна, стал вглядываться в его лицо и заметил, как оно развиднелось и в нем проглянуло Коппово солнце. Этот человек – сын того, кто был его собственным детским отцом. Сейчас он это разглядел.

— Да, я тебе верю.

— Давай вместе заявку подадим!

— Что?

— Заявку на признание… фамилию, право наследования… Деньги, имущество!