Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 236 – Халлгримур Хельгасон

Он был на палубе один, других людей не слыхать, и на причале никого, это было безлюдное утро с солнцем да чайками. Он приблизился к трапу и стал думать, не сбежать ли ему на берег, он мог бы примчаться к ней в комнату, распахнуть дверь, перебудить всех трех и потребовать любви от одной, и трясти ее до тех пор, пока эта любовь не пустит в ней корни. Черт побери! Несмотря на ее отвращение, холодный взгляд и ранящие слова, в ее походке на танцах и после них он ощутил другое. Ноги не соврут. Насколько ему известно… Его мысли нарушил мужской голос, донесшийся в открытые двери. Он обернулся и увидел двоих ремонтников, выходящих из столовой с чашками и трубками в руках.

— Как продвигается ремонт? – успел спросить их Гест, будто человек в здравом уме, хотя его разум напоминал распаренный двигатель, напичканный топливом.

— Слушай, никак он не продвигается, – ответил один из них, малорослый длиннобород, перешагивая через высокий порог, сощурив глаза на солнце. Такова была особенность островитян: на «вы» они не обращались ни к кому, зато все фразы начинали со слова «слушай».

— Да? А что?

— Слушай, мы ждем, пока нам с берега новый распредвал подвезут, – объяснил второй хнисеец, потрепанный, с черными от масла руками.

Гест увидел, как на востоке, за Хладноспинскими горами занимается его надежда.

— А долго ждать?

— Слушай, да.

Через полчаса он уже был на горке над поселком, у дома, носившего, как ему сказали, название Южный Хутор. Это был самый большой жилой дом, который ему доводилось видеть, даже больше Возвышенного и домов Сёдаля и Бууса в Сеглоу. Значит, и здесь деньги водятся, подумал Гест, – правда, как он выяснил позже, происхождение у них было акулячье. Этот особняк был деревянным дворцом о двух этажах, вытянутым, симметричным, его длинная сторона была обращена к поселку, и в его середине красовался выступ в виде башенки, а колонны, поддерживающие ее крышу, изгибались, образовывая арку над балконом второго этажа. Гесту показалось, что он попал в Норвегию, он пробежал глазами по оконным стеклам, насчитав в фасаде шестнадцать французских окон. За ними ничего не было видно из-за того, что утреннее небо ярко сияло между простенков. По саду бродила куропатка с большим выводком, – на острове эта птица была совсем ручная, – а другой выводок разлетелся у него из-под ног, когда он свернул за угол, ведь он посчитал, что такой роскошный парадный вход не для него, и пошел стучаться в заднюю дверь.

Открыла ему пожилая низкорослая женщина, заросшая бородой, в грязном фартуке, она пошатывалась на ходу и сморкалась в руку. «Слушай, да», – произнесла она и малопонятными словами попросила его подняться на верхний этаж, а оттуда пройти в северный конец дома, где и обреталась вышеупомянутая барышня с двумя товарками. Планировка дома была довольно примитивна и напоминала гостиницу: длинные коридоры, множество дверей – и ни души. В северном конце коридора на верхнем этаже одна дверь была открыта, а открывалась она наружу, как входная, и за ней стена была покрашена белой краской, озарена утренним сиянием, но при входе комната была узкая: не шире самой двери.

Гест медленно подошел к порогу и собрался было легонько постучать по дверному косяку, как вдруг ощутил: за этим выступом стены кто-то есть. А когда он посмотрел на дальнюю стену, видную в проеме, то заметил на ее ярко-белых досках бледную человеческую тень, – и ему стало ясно, что в комнате его кто-то ждет. Свет из окна очерчивал на стене бледный силуэт ждущего – тень, у которой не было контуров, а только смутные очертания. Гест не мог отвести глаз от этой плавной тени, и сейчас ему показалось, что фигура подняла руку, чтоб поправить волосы. Художница, нарисовавшая его жизнь, продолжала орудовать кистью. Никогда еще столь смутное и бледное изображение не действовало на человека столь сильно.