Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 235 – Халлгримур Хельгасон

Ноги не соврут.

— Анна! – крикнул он ей вдогонку.

Она обернулась, стоя на узком длинном причале, на ее лицо упали отблески света с парохода, стоящего перпендикулярно концу причала.

— Анна, – запыхавшись, произнес он и остановился перед ней.

— Ты меня Анной назвал?

— А как надо?

— А не Маргрьет?

— Ну… я… когда я с тобой познакомился, ты была Анной.

— Ты же знаешь, что меня зовут Маргрьет.

— Имя – это не ты.

— Это что-то новенькое. Ты меня любил как Анну, а как Маргрьет ненавидел.

— Не ненавидел я тебя!

— Тогда что?

— Я… я тогда еще… не повзрослел и не поумнел.

— А я не изменилась.

— Да, я знаю, я вижу. Ты… это просто ты. А имена – это все словеса.

— Да? А я-то думала, ты в жизни у каждого человека ведешь себя как гость. Даже на собственной свадьбе.

Да уж, она сурова! Даже то, что он пожертвовал своим браком, она умудрилась превратить в помеху!

— Я не мог на ней жениться.

— А почему?

— Потому что не думал ни о чем, кроме…

— Кроме чего?

— А ты здесь живешь?

— Я тут только на лето.

— А вообще где живешь?

— В Фагюрэйри.

— А где именно?

— У родни отца моего сына.

В ее голосе и враждебность, и гордость.

— Сына?

— Да, у меня сын годовалый.

— Да?

— Да!

— И как… как его зовут?

— Йоун.

— И… он здесь с тобой? Где он?

— Нет, остался в отцовском доме. Я его не могла с собой взять.

— Отцовском? А кто… кто его отец?

— Его зовут Йоун Йоунссон. Точнее, звали, он в марте с лодкой утонул.

Гест поморгал глазами. Здесь люди рождались и умирали с чудовищной скоростью.

— Рад слышать.

— Рад?!

— Ой, я не это сказать хотел, прости, пожалуйста! В смысле, я рад, что ты живешь хорошо, что есть ребенок, и… насчет отца мои искренние соболезнования.

— А ты? Ребенок есть?

— Да.

Да? Раньше он в этом не признавался, а сейчас занимается такими глупостями: мерится с кем-то детьми. Наверно, это в нем говорит зависть – корова безмозглая, которой хочется наказать Анну за то, что та посмела без него родить ребенка.

— Девочка, семи лет.

— Семи? А ты мне про нее не рассказывал.

— Нет, я сам пробыл ее отцом только год.

— Так ты во всем только гость?

Ох, и сурова же она! Тут Гест не нашел что сказать, и на глаза у него навернулись слезы. Ему было больно.

— О чем это ты?

— У тебя все временно: погостил – и прочь. И в нашей землянке, и в качестве сына, и в любви, и в качестве отца…

Он смотрел на нее: гордый рот, острый взгляд, – и понял, что ему следует отступить. Любовь – страна, в которую человеку путь открыт лишь единожды. А тем, кто ее покинул, возврата нет. Это он знал.

— А где ты сейчас разместилась?

— На Южном Хуторе. Это на горке. Нас там в одной комнате три.

— Можно завтра с тобой попрощаться?

— Что?

— Можно завтра с тобой попрощаться? Хочу проститься с тобой при свете дня.

Он хотел на прощание увидеть ее лицо, омытое дневным светом и в таком виде упаковать его в сундук своей памяти как сияющую серебряную чашу.

— Да-да.

Он вернулся на пароход и понял, что больше ее не увидит. Как только починят двигатель, капитан отчалит.

Гест спал на пароходе, но внезапно вскочил как ужаленный. До того он не мог спать и засыпать не хотел, но все-таки задремал и сейчас проснулся с криком, словно уже десять часов и он проспал все на свете. Он вылетел на палубу и определил по освещению, что время сейчас – видимо, всего семь часов, а еще обнаружил, что, пока он спал, они куда-то уплыли, потому что пароход сейчас стоял в другом порту. Но он сильно смахивал на хнисейскую гавань и причал. Еще через несколько мгновений бешеного стука сердца он увидел, что они по-прежнему на Хнисей. Он смотрел на склады и дома безумными глазами. Что ему делать?