Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 260 – Халлгримур Хельгасон

Все с нетерпением ждали эпохальной перемены. Народ, промаявшийся тысячу лет в потемках на ощупь, наконец увидит свет. Человеческий разум победит зимнюю мглу. Незадолго до Рождества было объявлено торжественное собрание в Школе, где преподобный Ауртни произнес в самом просторном классе праздничную речь, в которой сказал: «Надеюсь, нас ждут светлые времена!» – и явно говорил это от всего сердца. Вигдис с детьми вернулась домой, но ее мать в начале Адвента преставилась. А пастор даже примерил на себя роль Творца, завершив свою речь словами:

— Да будет свет!

Новый начальник электростанции, Хёскюльд Эйфьорд, долговязый человек в маленьких очках, нажал выключатель, и помещение разом перенеслось из девятнадцатого века в двадцатый, подобно лодке, от последнего порога в бурной реке вплывающей в спокойное море. Публика вздохнула с облегчением и восхищением: какое божественное великолепие! Гест стоял там со своей Анной и с Ольгейром, и они вместе прослезились от явившейся их взорам радости. Даже не от самого освещения, хотя оно было роскошным – школьный класс сиял, как целая вселенная солнц! – а от того, какие чувства читались на лицах окружающих. Старухи призывали Бога, мужчины и женщины всплескивали руками, дети верещали, какой-то старик снял шапку и перекрестился. Атмосфера была совсем библейская – как будто Христос сотворил величайшее свое чудо. Ольгейр словно бы обрел полное зрение и без слов уставился на лампочки. В углу возвышался Оули Большой, усмехаясь незамутненной радости исландцев, и обнимал свою Диану, в блаженстве склонившую голову на его широкую грудь. Даже у ночных троллей вроде Магнуса Пусторотого лица зазолотились, как апельсины.

А потом все разрыдались. Люди оплакивали своих праотцов и праматерей, бабушку и дедушку, старую и новую жизнь, угасшие и вновь вспыхнувшие надежды, бродяг, вынесенных младенцев, всех лошадей и овец, старинных фермеров и пустошников – мастеров ходить по снегам, всех этих извечных Эйливов Гвюдмюндссонов, которые ступали двумя ногами и гребли двумя руками, обмораживали губы, застуживали ступни, прозябали в лачугах в темные века, пережидали непогоду к ветру задом, как лошади, закапывались в сугробы – бесфонарные Гвенды, Горькие Эйвинды^[142], сельские почтальоны, семимильные скороходы, темнолюбивые, человеколюбивые. Всех, кого надо было оплакать. А равно как и всех Анн да Финн в кухнях, полных чада и углей, и всех вязальщиц, ослепших от усталости, у которых руки и ноги скрючились от хворей, и всех повитух, помогавших младенцам появиться на свет среди безлампового мрака, туживших среди сугробов, этих Трудхильд и Вьюг, которые перерезали пуповину в кровати, спасали жизнь матери и ребенка, а потом сами гибли в буран на ближайшей кочке.

Все это нам было необходимо оплакать. Все это уже давно ждало оплакивания. И все это собравшиеся оплакивали, все вместе заливаясь слезами в школьном классе у пастора Ауртни. Он сошел с кафедры и принялся заключать публику в объятья, обнимал женщин, расцеловывал мужчин, его глаза были мокры от счастья. Народ не уставал благодарить его: ведь это он, и только он организовал и «протолкнул» электрификацию, как и многое другое в этом городе. И что с того, что у него не хватало каких-то документов или он забыл выписать два-три чека – на такие мелочи внимание обращают только те, у кого душонка мелкая.