Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 259 – Халлгримур Хельгасон

Заметка в газете «Вперед!» дала неожиданный побочный эффект: она сподвигла отправиться в поездку на Косу старого знакомца наших героев – Августа с хутора Холм, который раньше был работником Стейнгрима, того самого, который когда-то в трудную минуту одолжил Эйливу, отцу Геста, воловью шкуру. Август даже был в числе тех, кто помогал перевозить корову, жену и дочь на шкуре и на лыжах из Перстовой хижины в Холм, в тот недобрый сочельник в самом начале нашей истории.

Стейнгрим уже давно преставился, и сыновья его тоже. Хозяйство унаследовал Август – редкий пример исландца, который выбился из батраков во владельцы хутора через хозяйкину постель. А сейчас он состарился и наконец полностью отдался своему давнему увлечению: книгам и изданиям. И вот он приехал в гости к своему старому земляку, и они долго беседовали в дерновой гостиной. В голосе Лауси читалась радость от того, что он наконец обрел брата-книгочея – ведь «горько, когда шутка твоя непонятой затихает». Но сам Август оказался не таким веселым, как его книги. Также вскоре выяснилось, что он – человек «одной книги», а в остальном его интерес распространяется на годы изданий, переплеты, бумагу, шрифты и их разборчивость. Самой большой ценностью в его библиотеке обладал переплетенный рукописный экземпляр «Саги о жителях Оружейного фьорда», 1737 года. Услышав такую весть, Лауси взглянул себе между ног, где из-под матрасов выглядывал бурый краешек того самого пергамента, на котором он сидел, причем в буквальном смысле слова, – но разбалтывать об этом он не стал, а ответил лишь:

— «Оружейного фьорда»? Да будет вам известно, что из всех родовых саг она самая скучная. Какие-то мужики-фермеры чего-то нагородили. Кровяшку по унылым пустошам размазали.

— Так я же ее не читал. Я предан только «Саге о Ньяле». Я ее все перечитываю и весной, и осенью, каждый год, с шестнадцати лет. Я уже целых сто пятьдесят шесть раз пробегал по ее строкам глазами. Она – как дни, все та же, но каждый раз новая.

На улице стоял его конь, высоко вознося голову, вороной с белой звездочкой во лбу, словно четвероногая ночь с луной. А у самого Августа лицо было осеннее: инеистые брови и желтоватая, как листва, борода. Под подбородком у него болтались брыли, а между ними всегда царила полная темнота.

Еще раньше этой осенью власти городка оповестили жителей о том, что все, кто хочет получать свет от новой электростанции, черпавшей его от свежепостроенной плотины на Сугробной реке, на горе над Косой, должны подать заявки и указать количество необходимых им электроточек. Гест считал, что им нужны три лампочки: одна в кухне, одна в гостиной и одна наверху, но Лауси в свою землянку такого несчастья не хотел, ведь тогда там весь год, независимо от погоды, будет сиять солнце, а такого никто не вынесет, всем иногда необходима пасмурность. Вдобавок он заявил, что слышал, будто каждую электролампочку надо привязывать к столбу на улице, «словно клячу какую-нибудь».

— Не хочу мой собственный свет на общественный поводок привязывать! – ворчал старик себе в бороду, словно участник дебатов о продаже электроэнергии Евросоюзу.

Гест две зимы работал с электричеством на фабрике Эвигера, у которой электростанция была собственная, но с трудом представлял, как такой ослепительный свет будет смотреться в Эйриковом доме. За фьордом огни горели круглосуточно, он не видел, чтоб их гасили, – правда, не помнил, включали ли их летом, но, как и Лауси, опасался, что в жилище станет чересчур светло и спать будет невозможно. Поэтому проводить электричество в спальни он не хотел, но уступил Лауси одну лампочку, ведь в его бадстове-гостиной царил вечный мрак. В конце концов он подал заявки на две лампочки: одну в кухне, другую на верхней лестничной площадке.