Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 264 – Халлгримур Хельгасон

— Красивые у тебя стихи вышли, – наконец сказал Гест, стараясь произносить слова громко и с четкими движениями губ. – Я не знал, что ты поэтесса.

— Непаэт я, – раздался рев из уст Энгильрауд. – П’ост на мя нашло.

— Лауси его оценил. Сказал, что сложено с большим искусством.

— Онмя учил.

— А?

— Я уиво училась.

— В Прибрежном?

— Даон д…

Тут дар речи изменил ей. Она проглотила комок, с сердитым выражением откашлялась и предприняла вторую попытку договорить свою фразу, но снова застряла, не в состоянии перевалить через «д». Гест пришел к ней на выручку.

— Делал? Думал? Дал?

— Дддавал книшки чтать.

— Да, точно. А все равно он не поверил, что женщина… что ты смогла так написать.

— Яисама ни верю, – ответила она, и ее лицо перекосила улыбка.

— А еще стихи у тебя есть?

— Стихи получатся, токесли повод х’рош.

Тут один из мальчиков издал дикий рев, положивший конец первому интервью с поэтессой Перепонкой. Энгильрауд потребовалось много времени, чтоб утихомирить сыновей. Гест за это время обнаружил, что, видимо, матери его ребенка удалось этими двенадцатью рифмованными строками успокоить свой гнев в его адрес. Он вспомнил, что Лауси раньше часто говаривал: «Велика сила искусства!» Единственное, что она сейчас от него хотела, – чтоб он признал свою дочь. Ради нее и, очевидно, ради себя самого, но особенно ради самой девочки.

— А как дела? Где Сванлёйг?

— Населедкушел. Онхорошй.

Эти слова сопровождались взглядом, вмещавшим пять лет смешанных чувств, которые она слепила в единый комок и метнула в него.

— Авот дочьтвоя! – произнесла она затем, громко, в приказном тоне, словно указывая на огонь, который надо потушить.

Мальчики прекратили мутузить друг друга и придвинулись к сестре, младший заполз к ней на руки, а другой встал на полу у ее ног: двое малышей, старающихся влезть в поле внимания взрослого. Оба были живыми копиями отца, со светлыми-пресветлыми волосами и белесыми бровями – два лебеденка, у которых щеки рдели от житья в холоде и голоде. Старший слизал бегущую по верхней губе соплю длинным языком.

Гест принялся смотреть на свою дочь. Она держала младшего братишку, как опытная мать, и шептала ему, чтоб он вел себя прилично. Ручонка маленького человечка постоянно пыталась забраться к ней под одежду, но она все время вытаскивала ее. Прямые волосы ниспадали по щекам на плечи, нос был солидный, глаза большие, а подбородок скромный, она, закусив нижнюю губу, разглядывала этого человека, про которого знала, что он ее отец, кажется, она не подходила к нему так близко с тех самых пор, как они жили под одной крышей. Вдруг на книгах, которые вмещала полка над кроватью (духовная пища поэта), появилась полосатая кошка и спрыгнула оттуда на одеяло. Мальчики оставили сестру, тотчас повернулись к кошке и стали звать ее «Дюжина». Гест переспросил имя, а Энгильрауд объяснила, что когда эта кошка была совсем еще котенком, то убила дюжину мышей – двенадцать штук за одну ночь. Во время этого разговора Хельга вышла, беззвучно, как кошка, в переднее помещение – кухню, но вскоре вернулась и протянула своему отцу клочок бумаги. На нем было изображение птицы, очевидно, нарисованное ею самой.

— Красивая картинка. Это кроншнеп?

— Нет, ржанка. Мне папа… Свапа показал ее весной. Она на крыше Молочного сидела. Я ее по памяти нарисовала.