Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 266 – Халлгримур Хельгасон

— А где… где моя Сигга?

Энгильрауд не отвечала. Если ты уже повторил ответ тысячу сорок раз, то больше ты не в силах. Сигрид, сестра Сванлёйга, каждый день обходила городок в поисках глотка спиртного для мужа. Гест часто видел, как она косолапо движется от дома к дому, со своим потухшим взглядом и обвисшим подбородком. Это было ее основной работой, ее единственной функцией – поддерживать мужа на плаву, добывать ему на вечер фляжку-другую, а еще съедать обед, который приготовила Энгильрауд, и по возможности заставить своего Фуси съесть пару кусочков.

Таков был домашний быт поэтессы, отметившей новообретенное право голоса для женщин публикацией своего первого стихотворения. Гест получше рассмотрел ее. Подумать только! Стало быть, в ее немоте таились неоцененные просторы, внезапные вершины и территории, где строчки перекликались со словами, а слова со строками, и мысли постоянно вытаскивались на сушу, подавались на стол. Ему показалось – он заглянул за пределы этого узкого фьорда, перед матерью своей дочери его охватывало такое же ощущение, как когда он стоял на берегу и смотрел свой моревизор, предаваясь мечтам и лаская взглядом далекие облака – облака, которые уносили его за горизонт, в следующий мир. Гест смотрел, как она перемещается по своей лачуге, передвигает вещи, гладит детские головки, отряхивает пыль, – и тотчас пожалел, что когда-то сбежал от совместной жизни с ней, а ведь он все время ее любил.

Если кто-то делил с кем-то ложе, то этот совместно проведенный час останется с ним навсегда. И сейчас наш герой ощущал, как этот час внутри него разбух и занял его всего. Он смотрел снизу вверх, как она шагает по дому своих детей, пока их взгляды не встретились. Казалось, она уловила исходящие от него флюиды, руки у нее задрожали, она стала немного не в себе, но вот она оперлась на изголовье кровати и успела охладить свой взгляд прежде, чем послать ему. Кто когда-то любил другое существо – у того всегда останется к нему слабость. Поэтесса стояла здесь, пока не осознала другой факт: сердце человека не разгорится вторично к тому, кто его обжег.

Потом с улицы донесся корабельный гудок: один короткий, два длинных, кто-то плыл к пристани. Гесту были знакомы все гудки, он знал, что этот принадлежит засолочной базе Хедина, и по лицу Энгильрауд он понял, что как раз там она и работала – как и в прошлое лето. Она сказала, что детей возьмет с собой, но затем посмотрела на Хельгу и спросила Геста:

— Хошь с ней пойти?

Гест, все еще потрясенный визитом в духовный мир матери своего ребенка, направился восвояси, в Эйриков дом, он чувствовал себя как маршал, обнаруживший, что по неведению отказался от территории, которую ему предлагали без боя и которая была больше, чем его собственная страна. Но при этом он вез домой трофей: родную дочь, которой в следующем месяце должно исполниться восемь лет. Он заново представил ее тем, кого застал дома. Лауси читал в своей бадстове, лежа при свете свечи, – одноглазый и вечно зимний, даром что на улице стоял светлый летний вечер, а пожилой Папа лежал на полу перед его постелью: пес уже был слишком стар, чтоб карабкаться по лестницам.

— У вас тут стены земляные? – удивилась девочка.

— Он заранее к могиле привыкает, – ответил Гест и повернулся к Ольгейру, велел ему поздороваться с Хельгой. Она была ему, разумеется, знакома, они вместе ходили в школу, Ольгейр был на четыре года старше нее.