Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 265 – Халлгримур Хельгасон

— Да? Тогда это… тогда у тебя хорошая память.

Она выбила его из седла, когда назвала Сванлёйга «папа». Это ранило его в самое нутро, – но нутро ухмыльнулось и спросило: «А что? Ты это сам заслужил!»

Гест продолжал восхищаться поочередно то картинкой, то ее создательницей, но вдруг его отвлекла копошня в углу у окна: из кучи рванья, тряпья и пропахшей маслом ветоши показалось обветренное проштормленное мужское лицо: нос пьяно-красный, щеки сонно-бледные, уши торчащие, сизо-похмельные, борода серая от слизи, темные волосы прилипли к голове, но скорее не от немытости, а от несмелости, лоб морщинист от разбитой самооценки, а зубов во рту столько же, сколько достоинств у того, кто сейчас проснулся и кривил лицо в послеполуденном свете. Стало быть, это был сам Фуси Арестант. Но несмотря на жуткий вид, этому лицу была присуща какая-то детская свежесть, оно поднималось в этом углу как солнце, как запоздавший новенький день. Он немного полежал на подушке, пялясь на свет, который все вокруг превращал в тени-силуэты, как если смотреть на предметы на фоне снежно-яркого выхода из пещеры. Гест взглянул на хозяйку и заметил в ней подчеркнутую безучастность. Хельга взяла свою картинку и унесла обратно в кухню.

— Сигга моя где? – наконец спросил Фуси. Голос был хриплым и жалостливым, но ответа он не получил. Гест вычитал из молчания: вот лежит человек, от которого никому нет никакой пользы, и у самого него нет никакой цели в жизни, кроме одного: отыскать, чем забыться под вечер.

— Сигга моя где?

Сейчас Фуси задал свой вопрос осторожно, тон был участливый, буквально детский, невинный.

Для человека, страдающего неизлечимым пьянством, все дни начинались одинаково: как первый день на земле. Все были невинны, ничего еще не случилось, никто не испытывал жажды, никто не зависел от вина. Первый час был чистым листом, жизнь – приятным чудом, чистой и ясной радостью. Если пропойце вдруг случалось припомнить вчерашний день, в нем тотчас пробуждался нерушимый оптимизм: мол, такого больше не повторится. Разум торжественно клялся телу, и тело в ответ смеялось: сегодня новый день, новая жизнь, покончим с вином и с виной! Но через несколько часов кровь разгоралась и настойчиво требовала огненной воды, чтоб залить пожар. Начинался каждодневный форс-мажор: поиск хмельного. Но он день ото дня становился труднее: настырность этих ежедневных просьб сильно притупила благосклонность незнакомцев и щедрость спиртоторговцев. А причин припасти бутылку впрок не находилось, даже если выпадала возможность, ведь человек, хворающий неизлечимым пьянством, не мог вообразить, что она понадобится ему на следующий день, и уж тем более – на следующие выходные или через неделю. Он проживал за раз по одному дню, а назавтра начиналась совершенно другая жизнь!

Для страдающего пьянством каждый день был как целый человеческий век: начинался с детского оптимизма, перетекавшего затем в разочарования взрослых лет, которые, при всем том, открывали ему двери в царство вечера – старческое беспамятство.

Конечно, это крайне изнурительное занятие – начинать новую жизнь каждое утро и заканчивать век каждый вечер. В конечном счете в гроб таких людей вгоняла именно эта усталость: не алкогольная отрава как таковая, а именно это душевное переутомление. Бедняга Фуси целых сорок лет только и знал, что постоянно рождаться и умирать, и сейчас от усталости он едва языком ворочал: