Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 279 – Халлгримур Хельгасон

Среди белого городка зазияла ало-розовая рана.

Зверь был так голоден (правда, позже выяснилось, что до того он слопал на Сегюльнесе целого теленка, пока хуторяне не прогнали его выстрелами), что забыл всякую осторожность и не заметил, как норвежцы-профессионалы высунули винтовки из дверей и окон и попали ему сначала в спину, а потом и в голову. На поле боя остались лежать два медведя, бок о бок на углу Главной улицы и улицы Каток. Те, кто видел это убийство, не могли различить по оттенкам, где волосы подручника, а где шерсть медведя, – голова первого лежала в раздетом виде, потому что медведь в спешке сорвал со своего «бифштекса» все обертки.

В сарае Сёдаля с медведя содрали шкуру и вручили ее Школе в память о «славном малом, отдавшем жизнь за родной город и фьорд». Позже шкуру прибили там на стену вместе с мемориальной табличкой. Указывать на последней прозвище Магнуса показалось неуместным. Но он всегда был без отчества: благородные мужи обнаружили его в пустой лодке, которую прибило во фьорде, белоснежновласого мальчишку, потерявшего память. Но писать на табличке только одно имя тоже не годилось, и тут кто-то вспомнил строчку, сочиненную Лауси, в которой стихоплет назвал его Магнусом Ледовитсоном, – такое наименование и выбили на табличке.

Наверно, было логично, что этот медведь в человеческом облике пал в схватке со своим родичем с полярных морей. Правда, по-настоящему о гибели силача не горевал никто, кроме пастора Ауртни, лишившегося своей «третьей руки». Кто теперь будет у меня в колокола звонить и уносить меня домой после свиданий с Бахусом? Даже переписка пастора лишилась былого пыла, – а он, как ни странно, до сих пор бодался со столичными упрямцами насчет того, чтоб присвоить Сегюльфьорду официальный статус города.

Медвежье мясо Рагнхильд, экономка Сёдаля, сварила в сарае, в крышке от керосинового ведра, и всех угостила этим результатом шестичасовой варки – грубоволокнистым темномясом с каймой жира, жесткого, как подошва. Исландцы при виде такого угощения поморщились: они заранее считали, что мясо у зверя такое же скверное, как и его нрав, говорили, что оно на вкус отдает человеческими жертвами, – а вот пришедшим туда норвежцам оно понравилось. Многим из них медвежатина была знакома по жизни в родных фюльках, а другим вспоминались рассказы норвежских полярников о том, что у мяса белого медведя – «вкус победы». Рядом с пиршественным столом в студеном сарае покоился Магнус в гробу-ящике, который сделал не Лауси: ему предстояло ждать погребения до самой весны, потому что в ту студеную зиму земля промерзла очень глубоко.

Самые циничные остряки поговаривали, что и мертвеца надо разделать и сварить, потому что с припасами в городке стало туго: каждый мешок муки, каждая лопата угля на счету. У некоторых был запас дернового топлива, но поджечь эти промороженные куски было трудно. Оле Нэсс и другие отправились на санях в Фагюрэйри, но с севера задул лютый ветер, и наши ездоки за припасами застряли там на полмесяца. Тут температура в домах упала по-настоящему, потому что, пока стоял штиль, жильцам удавалось худо-бедно прогонять мороз, а сейчас в домах появилось ветровое охлаждение, от которого холод усиливался, проникал в щели, забирался под двери. Гест вспомнил изречение своей доброй домохозяйки насчет совести и богатства и в итоге принял решение, что семья переселится в Эвигеровы хоромы. Конечно, там тоже было холодно, но прочные стены не пропускали ветер, а печка была в четыре раза мощнее, чем в их доме. Они с Анной и мальчики устроились на верхнем этаже, в комнате у дымовой трубы, над самой кухней, а Малла и Сванберг остались в Эйриковом доме, в основном из-за того, что старика невозможно было уговорить выйти из своей личной бадстовы.