Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 281 – Халлгримур Хельгасон

— Понимаю…

Но не успел он отойти от хижины на десяток метров, как в него вцепилась совесть: значит, такая избирательная щедрость простиралась только на расстояние десять метров. Он вернулся и сообщил супругам, что приглашает к себе всех, и Фуси и Сигрид тоже.

Сванлёйг положил руку ему на плечо и сказал деликатным голосом, теряющимся в клубах морозного пара, но все же достаточно громким, чтоб заглушить вой северного ветра:

— Находиться под одной крышей с этой швалью я никому не пожелаю. – Гест проглотил это и молчал до тех пор, пока собеседник не прибавил. – Надо держаться родной крови.

Едва эта фраза сорвалась с его уст, как Гест заглянул в глаза своей родной дочери, выглядывавшей из-за плеча благородного гриндавикца; она стояла возле печки, рядом с матерью, которая, нагнувшись, хлопотала у огня. Ему захотелось спросить: мол, коли так, то можно ли ему взять к себе свою дочь? Но в финальной реплике Сванлёйга ощущался такой тяжкий груз правды, что прибавить к этому разговору было нечего, даже если незаданный вопрос только подчеркивал эти слова. Так что Гест попрощался и пошел домой один.

Но его мысль оказалась услышанной: через два дня Энгильрауд уже стояла на крыльце Эвигерова дома и привела с собой дочь. Открывать двери принесло Анну – и она тотчас увела этих двух бледных нахохлившихся морозных птах в тепло и разогрела им травяной отвар, который недавно нашла в кладовой Оскара, попросила располагаться поудобнее – а уж, мол, она их обратно не выпустит! Энгильрауд сказала, что пришла только, чтоб отвести к ним Хельгу, но сама девочка в итоге и слышать не захотела, чтоб ее оставили здесь одну, у этих чужих людей, которых она едва знает, под вечным взглядом злого глаза Ольгейра. Мальчику исполнилось уже четырнадцать, но из-за повязки на глазу он казался старше. Из-под прозрачных усиков у него вылетал ломающийся голос, суровый и строгий:

— Это чем от них так пахнет?

Наконец Гест вернулся домой, закончив свои дела: он обходил дворец-фабрику за фьордом (какое удивительное ощущение) и разговаривал со смотрителем, Виглейком Брекке. Тот обещал прислать угля, он прекрасно понимал, почему семья перебралась в дом Эвигера, похвалил Геста за честность. «В такую стужу все жилье – для всех». А вот Эвигеров уголь разделить на всех не получалось, ведь его оставалось мало, и Гест мечтал, чтоб электростанция пожертвовала городу немного угля для общественных нужд.

После недолгого обсуждения было решено поселить мать и дочь в гостиной. Гест сходил в Обрыганную хижину за одеялом и ночным горшком Энгильрауд, а также за книгой, которую она читала, а Анна устроила для дочери своего мужа и ее матери постель в гостиной, в углу возле дымовой трубы, на матрасе, который Ольгейр притащил из холодной комнаты наверху. На следующий день Сванлёйг привел мальчиков и оставил с матерью. Ольгейр притащил с верхнего этажа второй матрас и смотрел на эту все разрастающуюся напольную постель с презрением, словно хозяин, разворошивший на полу своего дома мышиное гнездо. Младший мальчик, Греттир, казалось, отмечен смертью: он целый день лежал в забытьи, и все легкие у него были насквозь проморожены, но все же он оставался жив.

Серо-полосатый Ибсен, восседавший на диване, наблюдал прибавление жильцов, и ни один мускул у него на морде не дрогнул – сейчас кот напоминал драматурга, который сидит в театре и знает, что будет потом, – ведь он сам все сочинил.