Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 284 – Халлгримур Хельгасон

— Хельга! Энгильрауд! – кричал он в метель, пургу и утреннюю мглу, и тут увидел, как в окрестных домах зажигаются огни. Он снова побежал в дом, поискал мать, дочь и мальчиков в подвале, шлепая там по щиколотку в воде, но там их тоже не было. Тут он вспомнил, чтó врач Гвюдмюнд посоветовал матери его ребенка; может, они мальчика туда понесли, – но как же эта волна?.. Дом окружен водой… Анна спустилась к нему, и вместе они принялись считать минуты до рассвета. К тому времени снегопад утих и стал виден ущерб от стихии. Вокруг них везде плавали пустые бочки, разбитые лодки, полузатопленные корабли. От Норвежского причала осталась только половина. Разрушения были огромны. Но их глаза высохли лишь тогда, когда они увидели из окна гостиной, что Эвигерова фабрика исчезла. Горный склон за фьордом очистился. Все исчезло – но перед глазами у них была стремнина фьорда, по которой плыли обломки, льдины, ледяное крошево и полузатонувшие суда. От обвала на том берегу пошла волна, перехлестнувшая через фьорд.

Как и предрекал старик, из гигантской Вредоносной впадины скатилась вторая лавина, гораздо больше предыдущей. Она снесла не только плотину, электростанцию и мелкие постройки вокруг самого большого в Исландии здания, но и само это здание, вместе с его высокой трубой. Все погибло, все! Все, что было построено из кирпича на века, – все пропало. Гест проглотил комок в горле и побледнел: они наверняка погибли – Виглейк с Мартой и все рабочие, которые там жили. Было не видать ни парового котла, ни печи, ни пресса, ни одного из этих тяжеленных механизмов – такая разрушительная мощь была совершенно непостижима.

А он продал им эту землю!..

Он бежал от этих мыслей, прочь на крыльцо, вниз по ступенькам, в тихую, полную талого снега морскую воду, доходившую ему до паха. Он не знал, что делает, просто хотел делать хоть что-нибудь, что-то свое, а где же Хельга? Парусник со сломанной мачтой по-прежнему маячил у крыльца, но Гест ухитрился отогнать его и проложить себе путь вдоль дома. Студеность воды сковывала икры, ляжки, пах. Он побрел по воде к Докторскому дому, но едва зашел за Эвигеров дом, как увидел среди снежной каши плывущий цветок – плавучий цветок в белой ночной сорочке. Рассвет был серый и лил мертвенный свет на окружающую обстановку и на лицо – ее лицо, лицо, которое убило его: то была она, смертно-бледный цветок, так красиво дрейфующий среди расколотых досок и обломков древесины, и светлые волосы так по-медузному изящно волнились вокруг сердцевины этого цветка – смертно-бледного лица девочки – единственного ребенка, которого он породил на своем веку. На шее у нее висел на кожаном шнурке Сельминин камешек. Это он подарил ей камень на шею. Он взял ее в объятья, она была холодная, мертвая, утонувшая. И его дочь.

Он вздохнул – вложив в выдох всю свою жизнь, и посмотрел на церковь, видневшуюся между домами, вспомнил мать и сестру… а теперь вот и она, которую я держу на руках… подайте же мне на подносе мою собственную кончину!

Подайте мне мою собственную кончину! Принесите же скорее!

Затем последовал ничем не сдерживаемый приступ рыданий. Он выхлынул из его рта как прибойная волна, вытек из носа, выкатился из глаз. Весь мокрый и продрогший, Гест взошел на крыльцо и не увидел Анны, ждущей его в дверях с жутким лицом, а прошел в дом с одиннадцатилетней девочкой на руках – девочкой, которая еще полчаса назад была жива и кричала. Он сник, упал на свои мокрые ватные колени в прихожей, с Хельгой на руках, и разрыдался, словно все погибло, словно человек, потерявший и душу, и солнце, и мир, и все-все.