Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 69 – Халлгримур Хельгасон

— Гест? С ней?

— Да об этом полгорода знает, они тайком шастали на свидания по всему фьорду.

— Вот это новости! Не верю я этому!

— Не веришь? А почему эти, из Прибрежного, к нам в гости пришли на Рождество? Ты же помнишь, как она об этом упрашивала? Уж эта семейка – прямо-таки образец изящных манер: если мне не изменяет память, их девчонка у нас свечку целиком сжевала!

— Это была просто благодарность за то, что он носил все эти письма, он ведь в одном таком походе едва не погиб. К тому же у них совсем ничего не было, да еще у них женщина умерла, ну, та, зубастая, от дифтерита.

— Это же детская болезнь! А она была уже вовсю взрослой.

— Гвюдмюнд, врач, говорил, что от этого и взрослые умирают, если им случится заболеть. Это было, конечно… а еще они в карантине сидели… и все из-за того, что он носил эти письма для Сусанны, она хотела им за это отплатить добром, дать им хорошо встретить Рождество.

— По-твоему, это она только из жалости? Ты ее саму спроси насчет паренька, как она к нему шастала. Интересненько будет услышать, что она ответит. Сигга с девушками сказали, что он на днях два раза сюда приходил, хотел ее видеть: то письмо передать, то еще что. А в третий раз он желал поговорить со мной.

— С тобой?

— Да, что-то там насчет продажи участков, но я с ним разговаривать не захотел.

— Но, Ауртни, не надо так принижать Сусанну. Разве ты ее не любишь? Разве она нам не подруга?

— Не удивлюсь, если она, пока нас не было, затащила его сюда и тем самым осквернила наш дом своим… своим распутством. Господи, мне даже не верится, что я сам это сказал! Представь себе… а дети… Но, увы, что случилось, то случилось.

— Ты возводишь на нее такую напраслину?

— Ничего я на нее не возвожу: это всему городу известно. И она сама наверняка про это знает, а ведь она замужняя женщина, вот и пытается сейчас свалить всю вину на нашего Магнуса – кристальной души человека, и… да, воплощение терпеливости и верности…

— А почему ты мне раньше не сказал?

— Что? Насчет нее и того паренька? Да просто решиться не мог рассказать о такой стыдобе! Да, кстати, и эта поездка в Фагюрэйри «к врачу» – чистейшая ложь! Никуда она не ездила, просто пряталась с этим… Вспомни, Вигдис, я же этого паренька конфирмовал на ее свадьбе. Он там стоял с белым бантом!

— Я… я… не могу в это поверить.

— А почему? Ты же видела, как норвежцу удалось соблазнить ее всего за полмесяца. Там было не четыре года, как у нас, отнюдь. Так почему она не могла…

— Ауртни, я тебя умоляю. Я спрошу…

— Да, расспроси-ка ее обо всем, прежде чем обвинять Магнуса, этого доброго малого, который всегда верно нам служил, никогда не предавал, ни раз, ни полраза, с тех самых пор, как пришел к нам.

На этом разговор был окончен. Вигдис не могла решиться поговорить с Сусанной о Гесте, и на этом все заглохло. Пасторша замяла этот щекотливый вопрос, и Магнус сохранил свое место. Для дважды брошенной женщины спасения не было: ее самая чистая страсть была сочтена более возмутительной, чем ее самая горькая боль. Ее обвинение в изнасиловании было отклонено, потому что сама она была обвинена в любви.

Сам Сёдаль сидел у них в лачуге, опершись рукой на трость, и восхищался датской внутренней отделкой. Ольгейр не сводил восторженных глазок с его усов, которые так красиво отходили от щек торговца, совершенно горизонтальные и навощенные, с заостренными кончиками, подобно вязанкам вибрисс. Ему нестерпимо хотелось ухватиться за эти огромные антенны. Гест – одновременно услужливый и гордый – поднес рыбопромышленнику чашку дымящегося кофе. И даже Сельмина умудрилась испечь блины так, что не пострадали ни они, ни сама стряпуха. Грандвёр лежала в постели и не шевелилась, даром что в комнату нанес визит такой важный господин.