Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 82 – Халлгримур Хельгасон

Туман был бел, трава зелена, клюв у крачки – красен.

На Затоне с палубы норвежского корабля раздавались взвизги гармони, где-то голосили пьяные, словно птицы, нашедшие корм, а на крыльце Мадамина дома стояли двое земляков: один юный, в свитере, другой – во цвете лет, в пиджаке и при сигаре. Они стояли там, сытые и довольные, и всматривались в этот бело-зеленый вечер. Сегодняшняя морось уже исчерпалась, туны были мокрехоньки, но воздух – ядрено-свеж и сух.

Эйрик поблагодарил Геста за то, что тот день напролет просторожил на складе – пригласил его отобедать с собой и другими столовниками в Мадамином доме. Вот уж где стоял тарарам! Гест как зачарованный сидел в гостиной, насыщенной клубами дыма, и слушал, и смотрел, а мужики поглощали еду, смеялись и курили, чихали и харкали, тыкали в руки друг друга вилками над подносом с мясом – у Халльдоуры, этой всеобщей кормилицы, еда была настолько вкусной, что все так и норовили заполучить лучший кусочек. Солонина с горохом! Да еще поданная на фарфоровых тарелках! Здесь не было ни такой дребедени, как аски, ни земляночной скудости с мокрозадыми младенцами, шамкающим старичьем и вязанием на десерт. Гест, пожалуй, никогда не видел такой искренней радости – застольной, мужской, эти люди ухватили небо руками.

— «У Сёдаля летом три корабля будет». – «А у Бууса?» – «Буус ожидает еще двух, итого их будет пять. Он прямо резко начнет». – «У этого датчанина вообще посудины кошмарные!» – «Он не ведает, что творит!» – «Но он может его сфотографировать». – «А знаете, во что он хочет превратить свое авто? А в то… или не в то». – Хохот. Все ржут как кони. – «А ты здесь надолго, Юлли?» – «Det kommer an på silda^[44]». – Смех, переходящий в фырканье. – «Det kommer an på silda!»

Для мужиков нет на свете занятия интереснее, чем набивать брюхо вместе с другими мужиками и судачить о третьих мужиках.

А на верхнем этаже женщины собрались вокруг самого серьезного в жизни: королева фьорда лежала на смертном одре в своей комнате при горящей на столе лампе, даром что на дворе стояло безночное лето. Старшая мадама, прожившая целое столетие, да еще два с половиной года, сейчас стала совсем немощна. В ее груди раздавался визг, как в старой шутихе: нерегулярно, но раз от разу все пронзительнее. Ее тела было почти не видно под одеялом, как будто оно уже заранее отошло, но голова вздымала свой величественный профиль на высокой подушке: беломраморное лицо, белоснежные волосы, а нос птичий – но именно сейчас он выглядел совсем по-королевски. Порой в комнате воцарялась тишина, так что Халльдоура и ее товарки начинали думать, что роковой миг уже настал, – но тут старая мадама начинала сообщать новости из потустороннего мира или с его границ, как будто это визгливое дыхание перебрасывало ее в загробную жизнь – но она снова сползала оттуда в жизнь земную:

— Они скатерти стелют. Надо скатерти стелить. Чтоб на всех столах белое.

Так продолжалось уже две недели, и Халльдоура обычно оставляла сидеть с ней одну девушку, чтоб она смачивала умирающей губы и следила, не отходит ли та. Мадама завершила все свои земные дела, не пила и не ела, и ничего не возвращала из своего организма. Сейчас в ней осталась теплиться лишь жизнь в своем самом чистом виде. Несколько недель назад преподобный Ауртни, с подачи Вигдис, попробовал посидеть возле нее с пером и порасспрашивать почтенную фру о ее биографии: мол, не желает ли она о чем-нибудь сказать сейчас, в преддверии кончины, или что-нибудь припомнить из своей долгой жизни. Но она не хотела: было уже слишком поздно, она слишком приблизилась к рубежу, и ее больше занимало то, что ее ожидает, чем то, что уже минуло.