Книга Шестьдесят килограммов нокаутов, страница 84 – Халлгримур Хельгасон

— Здравствуй. Тебе помочь?

Она оглянулась, и их глаза в этот летний вечер на миг встретились, словно на картине нового норвежского живописца, и он поднял глаза, и она взглянула на него, и он обомлел: как же она постарела! Лицо осунулось, щеки потеряли пухлость, губы стали сухоцветами, глаза – полны пустоты, в них ему виделись загородки, в которых больше нет деревьев, зияющие пустые сараи. Она тотчас отвела взгляд и промолчала, получше натянула шаль на голову и пошла вниз по улице.

— Ты куда?

Ответа не последовало. Он оглянулся, посмотрел в сторону Возвышенного: стоявшая там женщина ушла, но ему почудилось, что в одном окошке проглянуло лицо, которое тотчас скрылось. Чемодан был тяжелым и громоздким, по форме напоминающим гроб, с ручками по обеим сторонам: он был явно рассчитан на то, чтоб его тащили двое. Разумеется, в нем было все ее имущество. Она предоставила ему тащить этот груз, а сама быстро зашагала вниз по тропинке, сворачивавшей к Хреппоправительскому дому. В Затоне стояли двести судов. Однако все было тихо, прохожих мало, лишь вдали наигрывала гармонь, но в ее звуках гармонии не было, одна печаль.

— Сусанна! – окликнул он ее, когда ему показалось, что она отошла от него слишком далеко, и ему начало становиться слишком плохо. – Сусанна! – Она остановилась перед самым Хреппоправительским домом и стала ждать его. Он оставил чемодан, подбежал к ней и, запыхавшись, обратился к ней:

— Сусанна, я… Куда ты уходишь? Ты уезжаешь?

— Ты так и не пришел.

— К тебе? В Возвышенное? А можно было? Я тебе письмо приносил. Ты его разве не получила?

Ответа не последовало. Он продолжал:

— Я тут очень важные вещи обсуждал. Одни люди хотят купить нас… в смысле, купить землю, которая принадлежит Лауси. Но там пришлось повоевать: он продавать ни в какую не хочет, а мы же бедные, для нас это хоть какой-то шанс… Я… прости, Сусанна! Я… а ты от них уходишь?

— Да.

— А что случилось?

— Что случилось?

У нее даже голос изменился. Утратил былую веселость.

— Да, что-нибудь слу… – Гест почуял неладное и осекся, не решаясь сказать что-нибудь еще, он увидел, как в ее глазах сгущаются тучи. И эту женщину он любил как солнце. Отчего же это солнце заволокло?

— Я иду в Мадамин дом, – безучастно сказала она, отвернулась от него и продолжила шагать по тропинке. – Там поживу, меня пустят.

Из нового дома возле Болванского ручья вышла нетвердой походкой шумная компания норвежцев, они обменивались шутками и глотками спиртного, а в промежутках плевали на землю, а один из них помочился прямо на улице в вечерней тиши. Гест проводил взглядом Сусанну, которая перешла верхний мост через ручей и проплыла сквозь пьяную компанию, словно лебедь сквозь стаю голосящих чаек. Они на нее не взглянули: с их точки зрения, она была старовата. Впрочем, двое из них посмотрели ей вслед, продолжая слушать шутки приятелей. Зато для Геста, тащившегося вслед за ней с чемоданом, они не пожалели насмешек, он услышал, как они сказали «din mor»^[45] – а после этого грянул хохот.

Эйрик Хрень-Брень все еще курил на крыльце Мадамина дома. Вышли двое мужчин в шляпах, сказали: «Добрый вечер!» – а затем спустились по ступенькам. Гест остановился перевести дух и проводил взглядом свою бывшую любовницу, поднимающуюся на крыльцо своего бывшего жилища. Подумать только: целых четыре лета назад на этом самом крыльце стоял ее муж, чье появление изменило жизнь всей страны! Эйрик галантно уступил даме дорогу и поздоровался. Ответила ли она на его приветствие, Гест не услышал, – но увидел, как она скрылась в дверях. Когда он сам наконец дотащился до Мадамина дома с этим чемоданом-гробом, то остановился во дворе и поднял глаза на Эйрика, – а тот, прямо-таки раздувшись, победно объявил: