Книга Проклятый Врач. Том II, страница 65 – Дмитрий Лим

Я надавил скальпелем. Лезвие вошло в чёрную плоть с тихим, влажным хрустом. Ткань сопротивлялась, тянулась, как тёплый пластик. Я пилил, и от моей руки отделялась тонкая, тёмная полоска — похожая на сушёное мясо, только блестящая, с лёгким фиолетовым отливом. Она была упругой, прочной и, что самое важное, живой. Я чувствовал, как она пульсирует между пальцами, словно крошечный, обрезанный хвостик ящерицы, который продолжает двигаться после отделения.

Система в голове взвыла:

'ВНИМАНИЕ! ОТДЕЛЕНИЕ ФРАГМЕНТА ТКАНИ НОСИТЕЛЯ!

ПОТЕРЯ АНОМАЛЬНОЙ МАССЫ: 0,3 %

УТЕЧКА ЭНЕРГИИ: МИНИМАЛЬНАЯ

РЕГЕНЕРАЦИЯ ОТСРОЧЕНА'

Ноль целых три десятых процента. Мизерная цена. Я почти не почувствовал изменений. Рука осталась на месте, только в том месте, где я отрезал полоску, зияла неглубокая борозда, из которой сочился фиолетовый свет. Не кровь — свет. Моя рука не кровила. Она выделяла энергию.

Я держал полоску между пальцами правой руки. Длинная — сантиметров тридцать. Тонкая — около миллиметра в диаметре. Гибкая. Живая. Идеальная нить для сшивания сосудов в условиях, где обычный шовный материал разлагается за полминуты.

— Лиз, — я протянул ей скальпель, — держи свет. Мне нужно увидеть сосуд.

— Какой сосуд? — Жека бредил, его голова металась из стороны в сторону. — Какой к чёрту сосуд…

— Подмышечная артерия, — я аккуратно снял жгут с обрубка. Кровь снова хлынула, но я был готов. Правая рука, обмотанная остатками бинта, прижала место кровотечения. Левая — каменная — служила ретрактором, оттесняя края рваной ткани. — Она разорвана проклятой массой. Кровотечение смешанное — артериальное и аномальное. Мне нужно найти проксимальный конец артерии и зашить его.

— В полевых условиях? На полу? Без света?

— Ты светишь фонарём, я шью. Всё просто. Хирургия — это не ракетостроение. Здесь хотя бы не надо думать о гравитации.

Лиза поднесла фонарь ближе. Я склонился над обрубком, и моё сердце — больное, с опухолью в левом желудочке — заколотилось так, что я слышал его стук в собственных ушах. Тик‑так. Тик‑так. Заткнись, сказал я своему сердцу. Потом. Всё потом.

Края раны были рваными, неровными. Проклятая ткань обрубка переходила в живую человеческую плоть Жеки — и переход этот был уродливым, болезненным, воспалённым. Чёрная масса вплеталась в красные мышцы, как опухоль врастает в здоровую ткань. Я разделял их скальпелем, аккуратно, миллиметр за миллиметром. Резать живую ткань гопника без наркоза — это жестоко. Жека кричал, ругался, звал мать. Но я продолжал. Альтернатива — смерть.

— Вот он, — я нащупал пальцами пульсирующий сосуд. Подмышечная артерия, срезанная примерно на уровне хирургической шейки плеча. Проксимальный конец утопал в массе проклятой ткани, и его стенки были разъедены, истончены. Если я попытаюсь наложить обычный шов, нить просто прорежет деградировавшую стенку, как раскалённый нож режет масло.

Я взял полоску своей плоти. Она была тёплой, живой, пульсирующей в такт моему пульсу. Или в такт пульсу Жеки? Я не мог сказать наверняка. Я обмотал её вокруг кончика иглы — у меня не было атравматической иглы, только скальпель и тупой пинцет из аптечки. Пришлось импровизировать: я проткнул конец полоски скальпелем, создав подобие петли, и начал сшивать.

Первый вкол. Полоска моей плоти прошла через стенку артерии Жеки. Ткань сопротивлялась — не моя, его. Проклятая кровь Жеки была агрессивной, она пыталась растворить мой шов, как она растворила бинт. Но моя ткань держалась. Она не гнила. Она не расползалась. Она прилипала к стенке сосуда, как пиявка, и я видел — буквально видел, как её края начинают вплетаться в артерию Жеки, как корни дерева врастают в землю.