Книга Проклятый Врач. Том I, страница 169 – Дмитрий Лим

Ладно. Если я не могу разорвать эту мембрану силой, я разорву её логикой. Я врач. И сейчас я проведу сеанс психотерапии с тем, что меня убивает.

— Значит так, папочка, — я закашлялся, выплёвывая сгусток крови на чёрный камень. — Давай разберём твои когнитивные искажения. По пунктам. Для начала: вина. Ты пытаешься навесить на меня ответственность за твою жизнь. Это классическая манипуляция. Я не выбирал быть твоим костылем. Я выбрал быть хирургом.

Мозг в моей руке дёрнулся, посылая волну жара. Образы вспыхнули перед глазами: пьяная рожа отца, бьющая по лицу; мать, плачущая на кухне; я, забившийся в угол с учебником по анатомии.

— Да, было дело, — я стиснул зубы, игнорируя боль в перерезанных нервах и ногах. — Ты был мудаком. Но я не сбежал от тебя из страха, слышишь? Я ушёл, потому что хотел контролировать хаос. Ты создавал хаос, а я хотел его резать. Вычищать. Мой выбор стать врачом — это не бегство. Это контратака.

Я говорил это себе. Не монстру. Не мозгу. Себе. Тому мальчишке, который всё ещё сидел где-то в уголке моего подсознания и боялся сделать вдох.

— Я хороший врач, — мой голос окреп. Я выпрямился, насколько позволяло тело, пригвождённое к полу. — Я сегодня спас бродягу. Вшил ему сердце, которое не должно было прижиться. Потому что я могу. Потому что моя воля сильнее ваших проклятых протоколов.

Мои мысли вдруг перескочили на клинику. На людей, которые сейчас метались в темноте. На Лёху, который сидел в коридоре, кусая локти от страха. На Свету. Бедная, нелепая Света с её вишнёвыми пирожками и розовыми очками. Если я сдохну здесь, кто скажет ей, что её пирожки были самыми вкусными в этом чёртовом городе? И кто будет терпеть приставания Анастасии? Эта сумасшедшая с её фетишем на белые халаты сейчас, наверное, мечется в своей палате, умоляя тени привязать её к кровати. Забавная мысль. Если я выживу, может, стоит выписать ей рецепт на реальный, качественный секс вместо галлюцинаций?

А Лиза… Лиза. Моя тихая, непробиваемая Лиза. Она не плачет. Она не молится. Она, скорее всего, прямо сейчас стоит у двери реанимации с скальпелем наготове, готовая вскрыть глотку любой твари, которая попытается войти. Она поверила в меня. В меня — кусок ходячего мракобесия с гниющей рукой. Не потому, что я герой. А потому, что я — её сукин сын, и она решила, что будет моим свидетелем до конца.

Чёрт возьми. Я не мог подвести её. Не сейчас.

— Ты слышишь меня⁈ — рявкнул я на мозг, и эхо разнеслось по разрушенной палате. — Я отказываюсь чувствовать вину! Я прощаю себя за то, что бросил тебя! И я прощаю себя за то, что не плакал на твоих похоронах! Ты был тем ещё дерьмом, старик, но ты дал мне жизнь. И я ей воспользуюсь так, как считаю нужным!

Конструкция подо мной взвыла. Мембрана, обволакивающая мозг, начала сжиматься, пытаясь выдавить из меня остатки сомнений.

'Ты пустой, Саша… — засмеялся голос. — Ты лопнешь от своей черноты…

— Я не пустой! — я снова вогнал пальцы глубже в мембрану, разрывая её. — Я полон! Я полон чужой крови, я полон усталости, я полон этой проклятой аномалии! Но я — это я! А ты — просто опухоль! И знаешь, что хирург делает с опухолью?

Масса задрожала. Она начала терять форму. Обсидиановые края стола потекли, словно воск от свечи. Голос в моей голове захлебнулся, превращаясь из бархатного баритона отца в истеричный, визгливый шелест. Топливо кончалось. Я забрал его. Я принял свою травму, сжал её в кулаке и сказал: «И так сойдет».