Книга Диверсант. Том 1, страница 81 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

Я поднял руку, остановил Сидорова, и мы залегли в кустах у самой кромки. Прижался щекой к холодной, сырой земле, вытащил бинокль, подвёл резкость.

И увидел тракт.

Он был забит. Не колонна — река. Грузовики, нагруженные амуницией и солдатами, шли впритык, борт к борту. Между ними ныряли мотоциклы с колясками — связные, по тому, как нагло обходили строй. Дальше ползли бронетранспортёры, угловатые, серо-зелёные. На обочине, у развилки, стоял регулировщик с бляхой на груди и крутил жезлом, направляя поток, будто на параде. Чуть поодаль торчал ещё один, в каске, с бляхой полевой жандармерии. Прошла санитарная машина с крестом, за ней — кухня на колёсах, дымящая трубой. Пехота шагала по обочинам — серо-зелёные фигуры, согнутые под ранцами, но не измотанные, а бодрые, уверенные. Кто-то жевал на ходу. Кто-то смеялся.

А на развилке, прямо у дороги, стоял аккуратный фанерный щит с латинскими буквами и стрелкой. Немецкий указатель. Они уже размечали эту землю как свою.

За пять минут я насчитал два десятка грузовиков, с полдюжины мотоциклов, четыре бронетранспортёра, три танка где-то в хвосте, ревущих тяжело и сыто. И это было только то, что попадало в стёкла. Поток тянулся в обе стороны, насколько хватало глаз, и конца ему не было.

— Гена, — шепнул я, не отрываясь от бинокля. — Хочешь верить, что там наши? На, посмотри.

Я протянул ему оптику. Он взял, приник, замер. Я слышал, как у него меняется дыхание — становится коротким, рваным.

— Тут же даже разрыва нет, — наконец просипел он. — Ни на минуту… Я думал, перебежать дождёмся.

— Дождёшься, — отозвался я. — А за этой дорогой ещё одна. И ещё. Вот тебе и переправа, вот тебе и фронт.

Он опустил бинокль и больше не спорил. Просто сжал ремень винтовки так, что побелели костяшки. Злился. Но не на меня — на саму эту реку, на дорогу, на то, что мир оказался не таким, каким он хотел его видеть.

Я уже собирался дать знак отползать, чтобы не торчать тут зря, как в кустах за спиной раздался шорох.

У меня по хребту прошёл холод. Если немец — нам крышка. Что я докажу фрицам? Что нет, вовсе даже не слежу за «своими», лёжа в их форме мордой в землю? Ага, поверят. А если наши — то форма на мне куда хуже любого немца.

Я медленно повернул голову. В двух метрах раздвигались кусты орешника. Сначала показалась голова в пилотке, затем — плечо в порванной красноармейской гимнастёрке. За первым — ещё двое. Они смотрели на дорогу, явно собирались переждать и сунуться через тракт, нас не видели. Но один обернулся.

Замер. Несколько секунд осознавал, кто перед ним. А потом потянулся к ремню на плече, не сводя глаз с моего кителя, — и в руках у него оказалась мосинка.

— Фриц! — прохрипел он своим. — Тут фриц!

Второй, пониже, постарше меня, с бритой головой и шрамом на скуле, метнулся вбок и выхватил из-за пояса нож.

Я не шевелился. Сжимал трофейный маузер, но не поднимал. Любое резкое движение — и он выстрелит. Хотя… вряд ли. Он же понимает не хуже меня: выстрел тут — это вся та живая река на дороге, и через минуту нас будет ловить полк. И всё же палец его лежал на спусковом крючке, и палец этот мог дрогнуть от одного страха.

Я скользнул взглядом по уцелевшей петлице вооружённого. Чёрное сукно, красный кант — автобронетанковые. На просвете — четыре металлических треугольника, «пила». Старшина.