Книга Диверсант. Том 3, страница 57 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

Мы вылезли из канавы, дошли до бригады и просто взялись за тачку. Никто не удивился и ничего не спросил. В такие ночи не спрашивают: пригнали — значит, пригнали, начальству виднее.

Тачку мы катили минут двадцать. Двадцать минут, которых у нас не было, и полсотни килограммов костылей по щебню, от которых у меня в боку встал раскалённый лом.

Даша посмотрела бы на это отдельно.

У поста бригаду остановили. Не досматривали — считали. Немец с фонарём прошёл вдоль, задерживая свет на каждом, а старший, пожилой поляк с обвисшими усами, называл число вслух.

Он дошёл до нас с Геной и задержал взгляд на секунду дольше, чем надо.

— Acht, — сказал он. (Восемь.)

Немец кивнул и махнул фонарём: проходи.

Мы прошли. Старший ещё шагов двадцать смотрел мне в затылок — я чувствовал это спиной, — потом отвернулся и заорал на своих, что тачка идёт криво.

Теперь пост запомнил восемь. Назад с бригадой вернутся шестеро. И был человек, который знал, куда делись двое.

У первой стрелки тачку перехватил другой рабочий. Мы с Геной пропустили бригаду вперёд, отстали на два шага и нырнули в промежуток между вагонами.

Сидоров снова вышел вперёд.

Мы остановились у штабеля шпал, и я привалился к нему плечом, переводя дух. Воздуха не хватало, в груди свистело. Постоял так, пока земля не перестала качаться.

Рядом, у третьего пути, начали разгружать вагон. Я посмотрел туда — и замер.

Жерди я узнал сразу. Длинные ровные шесты, которыми кладут настил по топи, — про них Гена писал в блокноте. Потом мотки верёвки. Потом тюки.

А дальше пошло то, чего в блокноте не было.

Из вагона выкатывали лодки. Плоскодонки, лёгкие, каждую несли четверо, — такие можно спустить в любую канаву. Значит, кто-то у них уже понял, что по нашим местам ходят не только пешком, и что вода — это дорога, а не стена.

Потом вывели собак. Потом из следующего вагона посыпались солдаты: свежие, в полной выкладке, с ранцами.

Я считал. Гена докладывал о двух ротах. Теперь прибывали новые — и конца вагонам с людьми пока не было. А на бортах платформ стояли чужие знаки — не те, что мы видели в городе две недели назад.

И ещё одно, самое важное. Всё это сгружали здесь, на разъезде, а не гнали дальше. Значит, дальше их состав не идёт: колея за станцией под немецкие вагоны ещё не перешита, и всё, что немец тянет на восток, упирается сюда — в горловину станции и эту рампу.

Плохо и хорошо одновременно. Плохо — потому что под болота везут больше, чем мы думали. Хорошо — потому что вот она, нитка. И она одна.

Я тронул Сидорова за плечо.

— Пошли. И это всё — в блокнот, отдельной страницей. Лодки, знаки, счёт.

— Понял, — шепнул Гена.

Архип возник у водокачки, как всегда, из ничего.

— Будка одна, окна заколочены, — доложил он тихо. — Дверь с той стороны, от путей. Второго поста нет. Зато у угла тропа. Свежая, натоптанная.

— Кто ходит?

— Сапоги и ботинки. Двое, может, трое. Один раз — подкованные.

Значит, к этой брошенной будке ходят чаще, чем должны ходить к брошенной будке. Может, к старику. Может, к водокачке мимо неё. Гадать было некогда, а знать — надо.

Заброшенная путевая будка возле депо стояла в тени водонапорной башни. Окна были заколочены досками, крыша просела, но дверь была целой.

Архип залёг за кучей угля — оттуда просматривалась дверь. Сидоров ушёл к разрушенной стене сарая, лицом к горловине.