Книга Диверсант. Том 3, страница 69 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

Старик ответил не сразу. И этим он мне нравился всё больше: врать про сроки на железной дороге — самое лёгкое дело на свете, и самое дорогое.

— Если возьмёт только тягу — починят за несколько часов. Если Фрол положит так, как сказал, и подход будет свободен, — за сутки управятся. Запасной перевод у них в депо есть. А если в тупике встанет эшелон, закроет рампу и не даст подвести кран — двое. Может, трое. Точнее скажу — совру.

Сутки, если подойти свободно. Двое, может, трое, если само железо закроет им дорогу к ремонту.

Я сидел и считал, и считалось плохо.

Даже трое суток — это не деньги. Это три ночи работы на базе. Мне нужно было пять. Мне нужны были жилые ямы в два наката, вывезенный лазарет, топлёная печь для Рыжего и хотя бы двое суток на то, чтобы половина моих людей перестала держать винтовку как лопату.

— Мало, — сказал я вслух.

Все замолчали.

— Мало, — повторил я. — И раз этого мало, значит, я неправильно выбрал цель. Мы бьём по стрелке, а надо бить по рампе.

— Так это одно и то же, — не понял Фрол.

— Нет. — Я взял с пола камешек с рампой и подвинул его на середину. — Стрелка — это железка, её меняют. А рампа — это место, где немец сгружает своё болотное хозяйство. Другого места нет: дальше колея не перешита, всё, что он тянет на восток, упирается сюда. Пока в тупике стоит эшелон, который нельзя протянуть вдоль рампы или вытащить обратно, нормальной разгрузки у них нет вообще.

Богатырёв смотрел на меня и медленно кивал.

— И потому мне нужен не любой эшелон, — сказал я ему в лицо. — Мне нужен тот, где жерди, лодки, верёвки, собаки и патроны для тех, кто пойдёт в болото. Пусть их прочёс постоит в тупике вместе со своим составом. Пусть выгружают его с земли, на руках, и тащат на машинах по нашим просёлкам после дождей.

Старик усмехнулся одним углом рта.

— Такой скажу. У меня на это глаза есть, для того и сижу.

Я посчитал ещё раз, уже с рампой.

Пяти суток всё равно не выходило. Выходило трое.

Трое — это землянки в накат, это вывезенный лазарет, это резервная нитка, пройденная не в темноте и не под собаками. Трое суток — это те, кто останется жив, когда батальон полезет в болото.

Я взял трое.

— Второй вариант, — сказал я. — Работаем по нему. Но только в наше окно. Если нужный эшелон не приходит до конца третьих суток — мы уходим. На четвёртые не остаёмся. Ни ради лодок, ни ради батальона, ни ради красивого взрыва.

Богатырёв хотел что-то сказать, но я поднял руку.

— Ты даёшь то, что есть. Не подгоняешь ведомость под наш срок и не суёшь первый попавшийся состав, лишь бы мы не ушли.

— Понял, — сказал он.

— Есть третий, — тихо сказал Богатырёв. Он смотрел на свои камешки и не решался, я это видел. — Крайний. Мы даём двум встречным составам разрешение на один путь. Лобовое. Путь заперт не на сутки — на неделю, пока растащат.

И оно встало у меня перед глазами. Само, без спроса. Два паровоза в темноте, свет на свет. Пар, огонь и крик, который не кончается, потому что кричат не все сразу, а по очереди, из-под железа.

Меня замутило. По-настоящему, до слюны во рту.

— Нет.

— Они везут войска, — попробовал старик. — Технику везут.

— А если пленных? Или раненых? Или наших баб на работы? — Я посмотрел ему в глаза. — Ты готов на это подписаться своей рукой? И это ещё не всё. Крушение растащат кранами за двое суток, а разбираться будут всерьёз. И первыми возьмут не меня. Первыми возьмут тех, кто в ту ночь был на смене. Всех. И семьи.