Книга Диверсант. Том 3, страница 95 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

Я сел обратно и сжевал щепоть коры. Горько — значит, пока не кашляю.

Потом честно перебрал то, что сегодня держалось не на моих глазах.

Комнату немого своими глазами я не видел. Но белым пятном её не оставил. На земляном полу мы разобрали всё: дверь в освещённый коридор, заколоченное окно, нижнюю доску, угольную кучу и канаву за ней. Одного я не знал — подастся ли рассохшаяся доска именно тогда, когда понадобится.

Зато кочегар знал границу лучше меня. Доска не пошла с двух толчков — трубка молчит. Диспетчер вернулся до повторения номера, пути и времени — кочегар уходит. Пост повторил формулу — кочегар подтверждает и тоже уходит. После взрыва на второй звонок отвечает пустая комната.

Передать ему теперь я всё равно ничего не мог. И не надо было: новый приказ в последнюю минуту стоил хуже старого, понятого заранее. Если у них там что-то сдвинется, кочегар отменит свою часть молчанием, а я узнаю об этом по тому, что ничего не произойдёт.

Груз я тоже не опознал. Ни жердей, ни лодок, ни собак своими глазами не видел.

В сарае я сам отдал эту часть старику: движение, вагоны, ведомость — его. Он выбирает состав, он считает его на подходе, он и даёт своему человеку знак. Значит, первое из пяти моих условий сегодня проверяю не я.

Увижу я его в одну-единственную минуту — когда состав пойдёт мимо меня к стрелке. Платформы с жердями видно и ночью: жерди длинные, светлые, торчат за габарит и белеют. А собак слышно раньше, чем видно. Только к тому часу трубку уже снимут, и отменять будет нечего.

Останется одно: снять заряд, пока стрелку не вернули. Тогда состав просто постоит в тупике, утром его вытащат, а мы уйдём ни с чем — зато без чужой подписи на путях.

А ещё где-то в двух сотнях шагов от немецких вех, в дальней землянке, лежали трое, и один из них держал гранату, обмотанную бечёвкой в два узла. И Петька сидел на сосне и держал верёвку. И кот сидел за придавленной жердью дверью.

Я подумал о них ровно столько, сколько мог себе позволить.

— Слушайте, — сказал я. — Что меняется — говорю один раз. Остальное как договорено.

Фрол перестал возиться с мешком. Архип у края ямы даже не повернулся — он и так слушал.

— Первое. Фрол идёт не после обходчика, а под шум подачи, по знаку Архипа. Знак — паровоз у стрелки. Второе. Хвост у предельного столбика смотрю я. Прочее по-старому: заложил — ушёл, к трубе, десять минут, вдоль линии никто и никогда.

— А если груз не тот? — спросил Архип.

— Команду к тому часу уже дадут, и обратно её не возьмёшь. Тогда я снимаю заряд, пока стрелку не вернули. Вы уходите к трубе и ждёте те же десять минут.

— А если у перевода люди? — сказал Фрол. — Бабы эти, которых на разгрузку сгонят?

Я посчитал вслух, потому что промолчать тут было бы удобнее и подлее.

— От перевода до рампы триста шагов и два ряда вагонов. Железо туда не долетит. Значит, сегодня ночью я их не убью. А завтра они будут снимать эти вагоны с земли, на руках, и таскать по грязи вдвое дольше. И если немец решит, что стрелку тронули свои, возьмёт он тех, кто в ту ночь был на путях. Не меня.

Фрол молчал.

— Я всё равно иду, — сказал я. — И говорю это вслух, чтобы потом не рассказывать себе, будто не знал.

— А на самом переводе?

— На переводе будет дежурный, он там по службе, его считаем как часы. Окажется кто-то ещё — рабочий, баба, обходчик не в свой час — отменяем всё. Без разговоров и без «ну ещё часок».