Книга Диверсант. Том 4, страница 42 – Дмитрий Лим, Сергей Шиленко

Я закинул мешок за спину. Времени на сомнения не оставалось. Теперь у нас были цель, срок и человек, знающий систему охраны.

— Выдвигаемся…

Сидоров ушёл к Зыкову сразу, как я и приказал. Мы с Тарасовым повели Августа к западной дороге, но не прошли и полукилометра, как впереди загудели моторы. Сигнал немца, похоже, сработал: машины шли на запад, к линии седьмого поста, и прямой путь уже перекрывали. Август к тому времени едва переставлял ноги. Тащить его вдвоём навстречу поднятой тревоге означало потерять и пленного, и бумаги.

Пришлось менять план на ходу. Сначала — к Зыкову: передать документы, свести Августа с Кнолем и выжать из обоих всё, что возможно. Потом — к мосту, уже с точным расписанием и путём отхода. Ефрейтор должен был успеть раньше нас.

Сухое русло за Круглым озером нашёл Зыков — именно там, где я и наказывал. Овраг, промытый весенним паводком: берега осыпались, над дном нависали переплетённые корни. По краям держался орешник и давал прикрытие, а само русло было достаточно глубоким, чтобы спрятать человек пятнадцать — если не двигаться и не курить.

Мы вышли к нему с запада, вдоль кромки сосняка. Зарево от лесничества превратилось в тусклое алое пятно, едва различимое за грядой холмов. Тарасов тащил Августа под руку, я держался слева. Шли тихо, без разговоров. Я считал шаги и слушал собственное дыхание: хриплое, короткое, каждый третий вдох со свистом — будто кто-то дул в треснувшую дудку. После трубы, после воды, после бега лёгкие опять начали напоминать о себе.

Первым нас заметил слухач Зыкова. Лежал он в кустах на правом берегу и, когда мы вышли на опушку, дёрнул верёвку три раза: два коротких рывка, пауза, ещё один. Свои.

Я махнул Тарасову, и мы спустились в русло. Овраг встретил нас запахом мокрой глины и прелых листьев. На дне, прямо на земле, сидели и лежали люди. Двенадцать. Остальные, видать, стояли на постах.

Зыков поднялся навстречу. Лицо серое, осунувшееся, под глазами — тёмные мешки. Телогрейка расстёгнута, автомат на шее, стволом вниз. Он смотрел на меня так, словно собирался сказать что-то громкое, но вместо этого произнёс только:

— Дошёл.

— Дошёл, — подтвердил я.

Он перевёл взгляд на Тарасова, на Августа, потом на Сидорова, уже стоявшего рядом с ним. Значит, ефрейтор успел доставить схему и приказ. Зыков приоткрыл рот — и закрыл. Потом кивнул: раз, другой, третий. Жив, мол, командир. Вернулся Тарасов. Пленный на ногах.

И тут из-за спин бойцов, мимо Хомутова с его жердью, мимо Петьки, который так и не выпустил кота из-за пазухи, вышла Даша.

Она шла быстро, почти строевым, глядя мне в грудь. Я проследил за взглядом: телогрейка потемнела от крови. Чужой крови — я вымазался в ней, когда резал часового у ворот лесничества, потом тащил Августа через трубу, потом нёс его по лесу. Даша этого знать не могла. По её лицу я понял, что она уже решила самое страшное: я ранен.

Подошла и молча начала расстёгивать мне телогрейку. Я стоял и не мешал ей. Любое слово — «я в порядке», «это не моя кровь» — превратило бы её руки в доклад, а мне не хотелось доклада. Я хотел, чтобы она увидела сама.

Телогрейка распахнулась. Гимнастёрка под ней была мокрой, тёмной, но свежей раны не было. Даша провела ладонями по рёбрам, по животу, по бокам, замерла и подняла глаза: