Книга Пан Станислав. Атаман, страница 43 – Максим Мацель

— Как солнце начнет садиться, тогда и на хутор поедем. Заночевать. После дальше попремся.

— Глянь, скильки снегу намело. Все следы схоронились. Только зверь тут и ходил. Человеческим духом и не пахнет. Эх, бабу бы да теплую постель… Слышь, Степан, хотел бы бабу?

— Ну тя к ляду, Васька. Женюсь я.

— Да ну? Вот дурень. Кода?

— В мае. Сразу к попу, чин по чину под венец, а оттуль на майдан Маньку выведу перед стариками, да по обычаю полой прикрою – пущай вся станица видит, что моя жана!

— Пропал казак.

— Не век же, как ты, легкобытом бегать.

— Вот балабес. А я всё думаю, на кой ляд ты тот кубилек шелковый купил. Верхота^[27] несмышлёная. Ты кто таков, шоб таку цацку барисне своей дарить? Атаман аль енарал? – Васька вдруг встрепенулся и замер, вытянув шею. – Слышь, чи зашумело чего?

— Где?

— Тихо, дурень. Навроде как голосит кто?

Оба казака замерли. Ветер завывал в колючих кустах, бросая в лицо сухую снежную крошку.

— Сиверко^[28] плачет, – через какое-то время произнес Степан, стараясь верить собственным словам.

— Вот снова! – Васька подскочил. – Слышь?

— Точно. – Степан испуганно посмотрел на товарища и быстро, мелко перекрестился. – Нечистая.

Теперь стон раздался отчетливей. Это не было похоже на звук ветра – в нем слышалось хриплое, утробное страдание.

— Человек то, – уверенно заявил Васька. Он поднялся и, цепляясь за корявый кустарник, пополз на бровку оврага.

— Стой, Васька! Очумел? Право слово – нечистая.

— Откуда ей тут взяться? Степь да небеса кругом, глазу не за что зацепиться.

Однако Васька на мгновение замер. Первобытный страх перед пустотой ночной степи заставил его вернуться к огню. Он нервно зашевелил угли палкой. Степан же, бледный и напряженный, придвинулся ближе к свету костра.

— Германец это. Серебро свое стережет.

— Какой такой германец?

— Старики сказывали, что при царе Петре немец этот волок строил. Год канаву рыли, а как пришла пора воду пускать, речка всё и снесла к лешему.

— Вот чумной. Кода то было? Он уж помер давно.

— Сам, может, и помер. А серебро дух его стережет. У нас в станице гутарили, будто он цельную карету серебра у самого русского царя спер – жалованье землекопам. А удрать не смог. В яму колесо вскочило, и он с каретой в речку бухнулся. Сам деру дал, а серебро на дне осталось. Вот дух его и отваживает всякого, кто к богатству приблизится. А если не уходит человек, то душу его германец загубит. До того жадный немчура. Сам издох, а людям отдать не хочет.

Васька недоверчиво хмыкнул, хотя глаза его лихорадочно блестели в свете костра. Жажда наживы начала медленно брать верх над суеверным ужасом.

— Так до речки-то далече будет, – с сомнением пробормотал он.

— У реки, сказывают, он совсем лаем заходится. А тут только воет по-тихому.

— Ну и сиди, – решительно заявил Васька, поднимаясь во весь рост. – А я пойду гляну. Столько деньжищ – серебра воз.

Казак снова прислушался. Уловив новый стон, доносящийся со стороны ручья, он уверенно зашагал по насту. Степан, боясь остаться один перед лицом нечистой, выхватил шашку и, поминая святых, последовал за товарищем. Увязая в глубоком переметном снегу, они вышли к обрыву над замерзшим ручьем. Там, за крутым склоном, чернел провал вымоины. Стоны, перемежаемые свистящим дыханием, шли прямо из нутра земли.