Книга Хищные создания, страница 112 – Эми Голдсмит

— Никакого, – соглашается он приглушенным голосом. – Ты права.

— Я могу чем-то помочь?

Он убирает руку и качает головой:

— Не думаю. По крайней мере, точно не сейчас. Пока, кажется, я держу все под контролем.

Я смотрю на него: его глаза напряженно сверкают в полумраке, за спиной проносятся темные деревья. В купе тихо, слышны лишь негромкое поскрипывание от постоянного движения и глухой перестук колес на стыках рельсов. И в этот момент мне больше всего на свете хочется ему поверить. Поверить, что он действительно держит под контролем всю эту жуть.

Но на этот раз предупреждающий голос в моей голове звучит громче. Тот голос, к которому прежняя Лара никогда не прислушивалась. Лара из прошлой жизни, любившая девизы типа «живи на полную», «лови момент», «живи одним днем», «один раз живем» и все в таком духе. Потому что теперь я начинаю понимать: если жизнь преподает тебе урок, глупо его не усвоить.

Закончив уборку после обеда, я уныло бреду в кофейный лаунж «Азалия» – проверить, нет ли где забытых стаканов.

Как только я вхожу в роскошный вагон, Рис устремляется ко мне:

— Где ты была?

— Извини, я разговаривала с Гвидионом, и, представляешь…

— Самира, – перебивает он. Только тут я замечаю, как он взволнован: ходит туда-сюда по небольшому пятачку, а книги за спиной будто вздрагивают в такт его движениям. – Она пропала. Ее нет в купе, и на смену она не вышла.

— Я же с ней только утром болтала, – растерянно произношу я.

Рис хмурится:

— Шош говорит, что она исчезла.

— Исчезла? – Беспокойство нарастает: я каким-то образом сразу догадываюсь, где она. Я же говорила ей держаться подальше от тех вагонов. Почему она меня не послушала?

Но я и так знаю почему. По той же самой причине, по которой я искала ключ от комнаты Бекетта. По той же, которая привела меня к жуткой статуе. Любопытство может быть очень опасно.

Рис встревожен не меньше моего:

— Ты же помнишь, какая Шош обычно невозмутимая, да? Так вот, на этот раз она серьезно обеспокоена. Она велела обыскать весь поезд. Сейчас же.

По причинам, которые я не могу выразить словами, – разве что из-за какого-то странного притяжения, мрачного чувства неизбежности, – я говорю Рису, что начну поиски с вагонов Ллевеллинов.

Я стою перед вагонами-оранжереями, и сердце бешено колотится. Вырезанное из дерева женское лицо смотрит на меня задумчиво и тоскливо, глаза – глубокие, мрачные провалы.

Руки у меня дрожат. В этих вагонах таится что-то ужасное. Не знаю, откуда мне это известно, но это неоспоримый факт. Все дело в неестественной тишине, в шуме поезда, который здесь почему-то почти не слышен, даже сами молекулы воздуха выстроились как-то иначе. Это словно барьер – предупреждение. Берегись, берегись, берегись. Это прекрасное, но суровое лицо будто говорит со мной, предостерегает: есть вещи, которые, увидев однажды, развидеть уже невозможно.

Это со мной уже случалось. Я стояла перед запертой дверью, которую обещала не открывать. Перед комнатой, в которую клялась никогда не входить.

«Самира, – напоминаю я себе. – Я открою дверь ради нее».

Глубоко вздохнув, поворачиваю ручку – и, как и прежде, с ключом или без ключа, дверь плавно поддается.

В первом вагоне стоит жуткая тишина. Аромат роз и лилий сегодня такой сладкий, что аж тошно, – и под этой приторностью прячется что-то более густое, темное. Запах, от которого желудок сводит судорогой.