Книга Двухголовый всадник, страница 59 – Наталья Звягинцева

Граф поднялся и подошёл к полотну, стал придирчиво его рассматривать, подолгу останавливаясь на деталях, втягивая носом аромат масла и красок. Потом отодвинулся почти к самой стене и, гордо вскинув подбородок, молча уставился на картину. За всё это время итальянец несколько раз изменился в лице, то бледнея, хоть это не сильно отражалось на его оливкового цвета коже, то краснея – это было значительно заметнее, – и непрестанно сжимал кисть, что держал в руке.

— Пожалуй, я намерен взять свои слова обратно, – наконец переведя взгляд на итальянца, холодно заметил граф.

Джованни тихо всхлипнул. Раздался хруст, и из его руки на пол упали две части переломленной кисточки.

— Синьор Джованни, я намерен взять обратно свои слова о том, что работа искусная. Ваша работа – само вдохновение. Вы не художник – настоящий творец. Любовь Родионовна здесь как живая, но это не главное. Я смотрю на неё и вижу, что барышня влюблена.

— Ах, ваше сиятельство, – уже не скрывая растроганных чувств, воскликнул Джованни. – Вы увидели именно то, что я пытался вложить в моё творение. Любовь Власова лишь оболочка, телесный образ, облекающий в зримую форму то чувство, что живёт в ней.

Тут синьор Отто запнулся, потупил свои тёмные глаза и еле слышно добавил:

— Я старался выплеснуть на холст не только её чувства, но и свои. Что уж скрывать, я влюблён в Любу. И лучше уж я вам об этом скажу, чем кто-то другой. А этот другой непременно в скором времени сыщется. Так и знайте, Николай Алексеевич, мои чувства самые честные и глубокие, что испытывал я во всей моей жизни.

— И они ответные? – спросил граф.

— Я очень на это надеюсь. – Глаза Отто заблестели, как могут блестеть лишь глаза безумно влюблённого в прекрасную барышню молодого итальянца.

— Вы ещё не объяснились?

— Я не мог, – судорожно вздохнул художник. – Родион Романович запретил мне это делать. Под страхом вышвырнуть меня из имения без всякой оплаты. Идти мне некуда. Вот я и молчал.

В этот момент из-за лестницы вновь высунулась рыжая голова с косичкой и пропищала:

— А я слышала, как барышня с кем-то уговаривалась бежать из имения.

— Цыц, негодная девчонка, – с неожиданной злобой бросил девчушке Джованни и, схватив первую попавшуюся под руку тряпицу, замахнулся на неё.

Рыжая со смехом схватила свою Душечку в охапку и бросилась прочь из сарая. На бегу она показала художнику острый кончик розового языка и крикнула:

— Слышала, слышала…

— Врёт она всё, – попытался исправить положение Отто и порывисто развернулся к Вислотскому.

— Дети всегда врут, и слушать их не стоит, – легко согласился граф.

Он приподнял шляпу в знак прощания, показав этим, что говорить больше не о чем, и, покинув мастерскую художника, продолжил свой путь.

В это утро Константин Старецкий одевался с особой тщательностью. Достав из дорожного сундука последнюю пару свежего белья, которую следовало бы приберечь на завтра, он не задумываясь облачился. Тёмно-зелёные чакчиры^[15] и тщательно вычищенный доломан, приготовленные им самим ещё накануне, теперь красовались на статной фигуре молодого гусара. Несмотря на жару, на левое плечо он набросил форменный ментик. От натёртых до блеска чёрных кожаных сапог, называемых в народе венгерками^[16], исходил стойкий запах ваксы^[17]. Пришлось долго провозиться с усами, они никак не хотели подкручиваться и принимать идеальную форму. И только когда, вконец разнервничавшись, Костя зачерпнул из крошечной жестяной коробочки добрую порцию воска и энергично стал натирать им усы, они, наконец, завились именно тем замечательным, чуть приподнятым завитком, что только гусары Павлоградского полка так мастерски умели сотворять.