Книга Смерть в его глазах, страница 112 – Ульяна Соболева

«Ты сам ответил».

— И сам остановлюсь. Ты сейчас едва дошла до двери, малыш.

Я толкнула его в грудь. Не сильно, но ладонь шлёпнула по коже достаточно громко. Максим не перехватил запястье. Только отодвинулся на край кровати и сжал пальцы на собственных коленях.

«Не называй меня так, когда решаешь за меня».

Он побледнел.

— Хорошо. Дарина. Я хочу тебя до боли. Но тебя свело от одного поцелуя. Ещё шаг — и я опять возьму то, что ты сейчас не можешь безопасно дать. Не дождёшься.

Он впился ногтями в собственные колени. Дыхание оставалось таким же тяжёлым, как моё, только теперь вся его сила уходила на то, чтобы не двинуться. Я ненавидела этот отказ и видела, чего он ему стоит.

«Тогда не уходи».

— Не уйду.

Он подложил мне под спину подушку и помог устроиться на левом боку. На этот раз не полез за новым подтверждением, не начал расспрашивать о каждом вдохе. Сел на пол у кровати, спиной к стене, достаточно далеко, чтобы за ним пришлось потянуться самой. Я протянула руку. Он накрыл её ладонью и замер. Желание никуда не исчезло; оно ходило между нами горячим зверем, которому впервые не открыли клетку. От этого комната стала теснее, а тишина — честнее любой разрядки.

— Малыш, — сказал он почти беззвучно.

Я подняла голову. Это обращение не было в отчётах, которые мне показывали. Оно могло жить в дневниках, на старых записях, в рассказах детей. Но выражение его лица не походило на человека, нашедшего удачную реплику. Максим сам испугался произнесённого. Я попыталась назвать его по имени.

— Мак…

Голос сорвался. Он тут же поднял ладонь и остановился в нескольких сантиметрах от моих губ.

— Не надо. Я и так слышу.

Мы долго лежали молча. Потом он заговорил о белой комнате: о свете, который не выключали, о запахе трав во время сеанса Захарского, о руках Громова, закреплявших датчики позже, о голосе Лиса, повторявшем одну версию, пока она не начинала звучать внутренней. Он не просил меня отделить правду от лжи. Называл запахи, имена, расположение ремней — всё, что ещё могло совпасть с журналами.

— Если они солгали, это не отменяет того, что я сделал с тобой сам, — сказал Максим. — Лис не держал тебя моими руками. Я держал.

Я написала пальцем на его груди одно слово: «Да». Он только кивнул. Ближе к полуночи я проснулась одна. Дверь была не заперта, на тумбе стояла вода, рядом лежал лист с тремя строками: «Внешний периметр всё ещё закрыт. Тая и Марк в секторе Б-4 с Фаиной. Я вернусь после совещания, если ты разрешишь». Я перечитала записку дважды. На запястьях не было металла. За дверью оставалась охрана, внутри — страх, что ночь снова окажется лишь короткой передышкой перед новым приговором. Максим не вернул мне свободу целиком и не получил доверие за одну ночь. Но впервые оставил три точные строки, которые не рассыпались к утру.

Глава 22

Я вышел от Дарины незадолго до полуночи и оглянулся на дверь. Она оставалась незапертой. За ней спала женщина, которая сама положила мою ладонь на живот, а страх уже шептал, будто этого хватит, чтобы однажды войти без стука. На посту стояли двое моих людей. Я велел не блокировать дверь и, если Дарина выйдет, проводить её к сектору Б-4 без оружия в руках. Старший спросил о внешнем периметре. Тот оставался закрыт для всех из-за людей Лиса — именно так охранник должен был сказать Дарине, не прятать причину за моим именем. Боец кивнул слишком быстро и, похоже, разницы не понял. Раньше мне хватило бы подчинения. Теперь точные слова иногда значили больше точного выстрела.