Книга Смерть в его глазах, страница 158 – Ульяна Соболева

Глава 30

Первым вернулся звук. Ровный сигнал справа, тихое шипение кислорода, чужие шаги за дверью. Потом пришла тяжесть тела: повязка на боку, неподвижная левая нога, ломота в груди после компрессий. Я не открывала глаз, пока не вспомнила, что должна найти ещё один ритм. Ладонь легла на живот. Под кожей было тихо.

Страх поднялся мгновенно, обогнав боль и остатки лекарственного сна. Я попыталась сесть, запуталась в проводах, и рядом сразу оказалась женщина в зелёной форме. Она удержала не меня, а подушку, помогая приподнять спину без давления на бок.

— Дарина, вы в госпитале. Прошло трое суток. Операция закончилась хорошо, вы дышите самостоятельно. Сейчас я дам допплер, только не вставайте.

Трое суток. Слово не помещалось в голове. Я смотрела, как врач наносит прохладный гель и медленно ведёт датчик ниже пупка. Несколько секунд динамик ловил шорох, затем комнату заполнил частый стук.

— Сто тридцать шесть, — сказала акушер. — Ваша дочь жива. Плацента на месте, кровоток хороший, шейка закрыта. Регулярных схваток не было. Мы закончили курс препаратов для созревания её лёгких на случай ранних родов, но сейчас продолжаем беременность.

Я закрыла глаза. Слёзы ушли в волосы, не успев согреть виски. Рука врача осталась на моём предплечье; она не обещала, что дальше не будет осложнений.

— Ближайшие недели вы под усиленным наблюдением, — продолжила она. — Любая кровь, подтекание жидкости, ритмичная боль или уменьшение движений — сразу зовёте нас. Сегодня дочь уже двигалась утром. После вашего пробуждения ей, возможно, понадобится время.

Будто услышав, девочка толкнулась под датчиком. Слабо, но отчётливо. Я засмеялась беззвучно. Врач убрала допплер и подала мне доску с маркером.

«Остальные?»

— Все трое живы. Яков, Тая и Марк находятся у Стефана, под охраной, которую согласовали несколько сторон. Они были здесь, пока вы спали, но в отделение их не пустили. Сначала зайдут по одному, когда невролог закончит осмотр.

«Максим?»

Врач посмотрела на стеклянную стену. За ней на металлическом стуле сидел мой муж. Голова была опущена, руки лежали на коленях, рядом стоял нетронутый стакан кофе. Он не заметил, что я проснулась, пока акушер не постучала по стеклу.

Максим поднялся так резко, что стул отъехал. Сделал шаг к двери, остановился у красной линии и поднял ладонь — вопрос, а не требование. Судя по щетине и измятой одежде, он уходил ненадолго. У стены стояли три пустых стакана, четвёртый кофе давно остыл. Я написала: «Сначала врач и дети».

Он прочитал через стекло и кивнул. Ни обиды, ни попытки напомнить, кто нашёл меня под завалом. Просто вернулся к стулу. В его послушании было что-то страшнее прежнего напора: я видела цену, которую он платил за каждый остановленный шаг, и не собиралась награждать его за минимально необходимое уважение.

В течение первого часа невролог возвращался дважды и проводил короткие проверки: имя, дата, место, движения пальцев, зрение, память до взрыва и после. Между осмотрами мне давали отдыхать. Я помнила синюю коробку, счёт до восьми, металл на ногах, голос врача и факты Максима. Не помнила извлечение, остановку сердца и дорогу в госпиталь. Врач назвал это ожидаемым провалом вокруг гипоксии и седации, но назначил повторные оценки.