Книга Смерть в его глазах, страница 35 – Ульяна Соболева

— Я не доверяю нарушениям порядка.

«Ты всегда прячешь страх в порядок».

Он сложил лист, но не порвал. Сел так, чтобы видеть монитор и дверь, затем спросил, почему я почти не ела после захвата. Я написала о горечи после старых инъекций Громова, о провалах в памяти и о том, как трудно проглотить то, что приносит человек без имени и упаковки.

Максим молча вызвал кухню медицинского блока. Потребовал маленькую порцию, полный состав и запечатанный контейнер. Самого Громова не назвал, однако следующей фразой запретил его людям входить в помещение с лекарствами.

«Дети», — написала я.

— Ты уже видела Таю и Марка.

«Без звука. Десять секунд. Я хочу услышать их».

Она подняла два пальца — две минуты, если давление не изменится. Максим достал служебный планшет и предупредил охрану, что включит прямую связь, а не запись.

Открылась живая связь с той же комнатой без окон. Тая стояла у двери и спорила с кем-то за границей кадра. Двигалась свободно и только при резком повороте на миг замерла, пока в боку не отпустило после долгой дороги. Марк сидел на полу и складывал из карандашей рельсы.

Она приблизилась к планшету, быстро оглядела меня, капельницу и датчики. — Живот не болит? Девочка толкается? Тебя кормили? Где Яша?

Я не могла ответить голосом, поэтому показала большой палец, ладонью обозначила движение ребёнка и подняла лист: «Яша и Глеб живы. Я рядом с врачом». Тая прочитала вслух для брата, но сама не успокоилась.

— Нас держат вместе. Комната внутри здания, окон нет. Дверь открывают по коду из шести цифр. Утром за стеной дважды прошёл поезд или что-то тяжёлое — стакан дрожал. Охранники меняются после второго сигнала.

— Не сообщай ей устройство сектора, — вмешался мужчина за кадром.

Тая повернулась к нему с такой холодной ненавистью, что на секунду стала точной копией меня. Затем снова посмотрела прямо на меня и подняла два пальца, потом четыре, потом один. Цифры могли быть кодом, номером комнаты или просто способом заставить охранника нервничать. Я запомнила их.

Марк услышал мужской голос возле моего планшета и поднял голову. В кадре Максим не показывался, но край его чёрного рукава отражался в стекле над моей кроватью. Мальчик подошёл ближе, всмотрелся и спросил тихо:

— Это папа?

Комната словно потеряла воздух второй раз, но теперь я продолжала дышать. Максим застыл с планшетом в руках. Пятилетний сын не мог помнить его живым — только фотографии, мои рассказы и голос на старых записях. Я повернула экран на несколько сантиметров. Максим мог отойти, выключить связь или спрятаться за приказом. Он остался в отражении. Марк прижал ладонь к стеклу.

— Он правда не умер?

Я написала: «Правда». Потом посмотрела на Максима и добавила: «Он рядом». Тая увидела его первой. Лицо дочери стало белым, но она не заплакала. Встала перед Марком, будто даже через расстояние собиралась защищать младшего, и произнесла каждое слово отдельно:

— Если снова уйдёшь, я тебя сама похороню.

Максим не ответил. Только перевёл взгляд на отметку прямого эфира, словно искал монтаж, который мог бы объяснить тринадцатилетнюю ярость. Врач постучала по стеклу: время.

— Связь закончена, — сказал он охране. Голос прозвучал хрипло, но ровно. — Детей не разделять. Тая сама выбирает, кто её осматривает. Марка оставить с ней. Следующая связь — только с разрешения врача.