Книга Смерть в его глазах, страница 41 – Ульяна Соболева

— Откуда вы знаете, какой именно?

Он замер. Всего на секунду. Но я прожил достаточно, чтобы замечать секунды, в которых люди решают, какую ложь выбрать.

— Вы рассказали во время лечения.

Я сделал шаг к нему. Громов не отступил, но взгляд на мгновение скользнул к двери. — Я не рассказал вам о сне.

— Содержание подобных снов типично.

— Шрамов на мне больше двадцати. Почему вы смотрели именно на левый бок?

Лицо Громова осталось спокойным, однако пальцы сильнее сжали ручку чемодана.

— Потому что вы коснулись рубца, когда я говорил о старых травмах и ассоциациях.

Возможно. Я не помнил, делал ли это. Теперь я не мог доверять даже движению собственной руки, произошедшему совсем недавно. В этом и заключалась совершеннейшая пытка: ложь можно было распознать только по памяти, а сама память рассыпалась при каждом сомнении.

— Уходите, — сказал я.

— Не входите к ней.

— Пока я дважды не повторил.

Он ушёл. Я снова посмотрел через стекло. Дарина держала блокнот на коленях. Писала медленно, морщась от боли, потом подняла страницу к стеклу: «Ты нашёл шрам?» У меня пересохло в горле. Дарина не знала, что мне снилось. Она знала место старого рубца и привычку, которая осталась у её мужа после того ранения. Всё остальное я ещё мог объяснить обрывками увиденного днём. Этого — нет. Я нажал кнопку связи. Динамик в её комнате ожил, Дарина вздрогнула.

— Откуда ты знаешь?

Она посмотрела на чёрную решётку под потолком, услышала меня и закрыла глаза. На ресницах блеснули слёзы, но улыбка была такой страшно счастливой, словно я вернул ей не вопрос, а часть мужа. Дарина написала: «Потому что ты всегда трогаешь его, когда вспоминаешь».

— Я ничего не вспоминаю.

«Тогда почему пришёл?»

Вопрос распорол меня от горла до живота. Я мог сказать: допрос. Безопасность штаба. Её старый рубец. Но все ответы звучали чужими. Я стоял босиком после её безголосого вопроса и ждал, что она скажет мне, кто я.

— Громов утверждает, что Захарский подменил мне часть воспоминаний, а вы научились использовать мои реакции. Он советует мне прекратить личные контакты с тобой.

Её улыбка исчезла. Она написала: «Кто?»

— Громов.

Ручка выпала из её пальцев. Дарина побледнела так резко, что я шагнул к двери. Она схватила блокнот и вывела одно слово, вдавливая стержень в бумагу до разрыва:

«ЛЖЁТ».

— Удобно, — произнёс я. За стеклом тихо щёлкнуло реле связи.

Она перевернула лист: «Он лечил тебя?»

— После освобождения.

«Он был у Лиса раньше».

— Что у тебя есть?

Дарина смотрела на меня через стекло, не видя, где именно я стою. Потом медленно подняла ладонь и приложила к поверхности. Я помнил эту ладонь на своей щеке. Во сне. Ночью. В жизни, которой, возможно, никогда не было.

«На твоём шраме», — написала она другой рукой.

Я хотел рассмеяться ей в лицо. Хотел войти, встряхнуть, заставить назвать хоть одну вещь, которой нет в папках Лиса. Но перед глазами стоял Громов, сжимающий чемодан, и его слишком быстрый взгляд на мой левый бок.

— Если ты лжёшь, я узнаю.

Дарина написала: «Узнай». Ни мольбы. Ни оправдания. Одно слово, брошенное мне как нож. Я отключил связь и ушёл, не коснувшись двери. Так было безопаснее. Никаких личных разговоров, прикосновений, запахов. Никакой Дарины.

Весь день под левым ребром ныла старая рана. Я поднял её карту. Дата снимка стояла на двое суток позже операции, фамилия хирурга расплывалась так, будто её выводили чужой рукой, а координат и имён конвоя не было вовсе. Я запросил оригинал и резервную копию.