Книга Смерть в его глазах, страница 70 – Ульяна Соболева

— Это не моя кровь, — сказал он.

Безголосый крик разорвал меня изнутри. Я дёрнула его руку на себя, заставляя смотреть в глаза, и одними губами спросила: «Где он?»

— Жив.

Воздух вышел из лёгких. Колени подломились, и Максим поймал меня раньше, чем я ударилась о пол. Одной рукой поддержал спину, другой прикрыл живот. На одно мгновение я позволила ему держать нас так, как он делал до исчезновения. Наш брак помнил это движение лучше нас обоих. Максим поставил меня на ноги и отступил.

— Не делай выводов. Я оставил его в живых не ради тебя.

Я подняла брови и потянулась к блокноту.

«Разумеется. Ты просто случайно пришёл за ним лично, выгнал людей Лиса, вызвал врача и принёс мне его кровь».

Он прочитал, и по челюсти прошла судорога.

— Откуда ты знаешь о драке?

Я указала ручкой на его окровавленные манжеты.

«Наручники сопротивлялись?»

— У твоего сына отвратительный характер.

«У твоего».

— Не начинай.

«Ты уже начал. Около семнадцати лет назад».

На мгновение в его глазах мелькнуло что-то болезненное, почти растерянное. Потом он достал из внутреннего кармана сложенный лист и бросил на стол между нами.

— Поэтому я здесь.

Бумага легла белым лезвием.

Я не хотела к ней прикасаться. После всех поддельных бумаг и вырванных из контекста фотографий любая печать казалась клеймом, а цифры — аккуратно заточенной ложью. Вверху стояло название независимой лаборатории, выбранной Максимом. Он заказал срочный STR-анализ ещё утром; прямой курьер передал запечатанный контейнер без промежуточного хранения, и образец поставили в ночную очередь. Ниже шли номера образцов, время приёма и подписи сотрудников. Я читала медленно, потому что зрение расплывалось. Вероятность биологического отцовства: 99,9998 процента. Максим Воронов не исключался как биологический отец Якова Воронова. Подтверждался.

Я провела пальцем по строчке, и слёзы сорвались прежде, чем я успела их остановить. Они падали на бумагу, размывали буквы, превращали официальный язык в семнадцать лет правды о его отцовстве, которую чужие люди согласились признать только по крови ребёнка. Яков был его сыном. Всегда был.

И я ненавидела себя за облегчение, потому что для меня ничего не менялось. Я стала матерью Якова не в момент, когда подписала документы об усыновлении, и не в ту секунду, когда он впервые назвал меня мамой. Я становилась ею каждый день: когда он болел, когда ненавидел весь мир, когда учился прятать страх за сарказмом, когда защищал младших, когда считал себя чужим и ждал, что я однажды подтвержу его худшие подозрения. Но Максим смотрел на цифры так, будто они вырывали несущую стену из его головы.

Я помнила день, когда впервые увидела Якова. Он не был младенцем из красивой рекламы — сердитый, настороженный ребёнок с огромными глазами, который уже слишком хорошо знал, что взрослые обещают остаться, а потом исчезают. Он не потянулся ко мне. Не улыбнулся. Сжал маленькие кулаки и смотрел так, будто заранее готовился пережить ещё одно предательство. Я тогда не сказала, что буду любить его всегда. Дети, которых бросали, не верят слову «всегда». Я просто пришла на следующий день. Потом ещё раз. И ещё. Осталась, когда он заболел и не позволял никому к себе прикасаться. Осталась, когда в приступе ярости разбил чашку и ждал наказания. Осталась, когда впервые уснул у меня на груди, вцепившись пальцами в одежду так, словно даже во сне проверял, не исчезну ли.