Книга Смерть в его глазах, страница 72 – Ульяна Соболева

— Я хочу правду.

«Нет. Ты хочешь ложь, в которой тебе не больно».

— Не произноси его имя так, будто оно ничего не значит.

Вот она — ревность. Гнилая заноза, которую Лис вогнал в разорванную память. Максим смотрел на меня, а в его глазах горела подсунутая ему версия: будто весь наш брак был прикрытием для моей связи со Стефаном, а все годы его отсутствия — моим добровольным выбором. Я написала: «Стефан никогда не был моим любовником».

— А отцом твоих детей?

«Моих детей?»

— Не цепляйся к словам.

Я подошла ближе, ткнула пальцем в кровь на его рукаве и написала: «Ты уже называешь Якова моим, когда боишься назвать своим». Он скомкал край анализа.

— Лис показал мне фотографии, — произнёс Максим после паузы. — Тебя и Стефана. Он держал детей на руках. В экстренных медицинских анкетах и документах об эвакуации он записан как контакт и опекун на случай твоей гибели.

Я закрыла глаза. Фотографии. Всегда фотографии — вырезанные секунды, из которых удобно строить чужую жизнь. Стефан помогал, когда Максим считался погибшим. Подвозил врачей, вытаскивал людей, стоял рядом в дни, когда я едва могла держаться. Не был любовником. Не становился отцом детям. Он просто не ушёл, когда большая часть мира решила, что семья Вороновых обречена. Я написала: «Ты ревнуешь меня к человеку, который помогал твоей семье выжить».

— Моей?

«Вот видишь. Одно слово — и ты снова отказываешься от них».

— Я не отказываюсь от того, чего не помню.

«Ты отказываешься каждый раз, когда называешь их моими, а боль от их крови считаешь чужой».

Он посмотрел на засохшие пятна на рукаве. Взгляд стал тяжёлым, почти растерянным.

— Яков хотел меня ударить.

Я написала: «Нет. Если бы хотел только убить, не стал бы говорить. Он хотел, чтобы ты услышал».

— Он подался ко мне, будто хотел ударить.

«Потому что ты был единственным мёртвым человеком, которого он не смог похоронить».

Максим отвернулся, но я успела увидеть, как дрогнуло лицо. На секунду с него сошла вся ледяная власть, оставив мужчину, который потерял целый кусок жизни своего сына и теперь мог говорить с ним только через обвинения.

— Он проник в лабораторию, украл материалы, напал на людей Лиса и отказался назвать сообщников.

«И ты его спас».

— Оставил для дальнейшего допроса.

«Тогда почему кровь на тебе, а не его смерть?»

— Потому что он нужен живым.

«Кому? Тебе?»

Максим шагнул ко мне. Между нами осталось несколько сантиметров. Я чувствовала запах крови на его рукавах, холод улицы на форме, горький дым и тот знакомый мужской запах, которого мне не хватало все эти годы. От близости пересохло во рту. Я знала каждую линию его плеч, шрам у виска, манеру замирать перед контрольным вопросом. Эта узнаваемость была самими годами совместной жизни, и оттого делалась ещё больнее.

— Не пытайся объяснить мне мои решения, — произнёс он.

Я написала: «Тогда объясни сам, почему не смог его убить». Он вырвал лист, прочитал и сжал в кулаке. Я ждала знакомого треска бумаги. В прошлый раз он разрывал мои слова, будто вместе с ними мог уничтожить правду. Но сейчас только держал записку, и пальцы дрожали.

— Он сказал то же самое.

Я замерла и спросила взглядом.

— Сказал, что я пришёл за ним до того, как узнал результат. Что я увидел его на камере и уже не мог остаться в стороне.