Книга Смерть в его глазах, страница 74 – Ульяна Соболева

Последняя попытка удержать стену. Я закрыла глаза. Слёзы снова потекли по щекам, но теперь я не стирала их. Пусть видит. Пусть хотя бы раз смотрит не на цифры, а на женщину, которой пришлось отмерять отцовство своего ребёнка лабораторными строками. Я взяла чистый лист. Пальцы дрожали, но буквы получились ровными.

«Дождись второго анализа. Сверь коды пломб, записи свидетелей и всю таблицу маркеров. Но когда получишь тот же ответ, тебе придётся признать: солгал не анализ. Солгали тебе».

Я протянула записку. Максим не взял. Несколько секунд мы стояли друг напротив друга. В комнате гудела камера. За дверью переминалась охрана. Где-то в защищённом секторе Яков, возможно, ненавидел нас обоих: его — за возвращение палачом, меня — за любовь к человеку, который причинил семье столько боли. Я положила записку поверх результата ДНК.

— Если следующий тест покажет то же самое, — сказал Максим, — это не вернёт мне его детство.

Я написала: «Нет».

— Не заставит его простить.

«Нет».

— Не сделает меня отцом.

Я долго смотрела на него, прежде чем ответить.

«Отцом тебя не сделала кровь. Ты пришёл за ним до анализа, потому что не смог не прийти. Значит, ты ещё умеешь выбирать сам. Остальное придётся делать каждый день».

Он перечитал фразу. Один раз. Второй. Я видела, как она входит в него медленно, безжалостно, как яд, который на самом деле был лекарством. Правду часто путают с жестокостью, потому что она не обезболивает.

— А если он никогда не позволит? — спросил Максим настолько тихо, что я едва услышала.

Вопрос был не приказом и не обвинением. Впервые он спросил меня о том, чего боялся. Я написала: «Тогда будешь защищать его без права называться отцом».

— Удобное наказание.

«Нет. Любовь».

Он усмехнулся, но усмешка сломалась на середине.

— Ты называешь любовью всё, что причиняет боль.

«Нет. Любовью я называю то, что заставляет защищать человека, даже когда он не просит и не обещает простить».

Максим опустил глаза на засохшую кровь на рукаве.

— Яков в закрытом лазарете. Невролог уже в пути. У двери двое моих людей.

Я написала: «Не Лиса?»

— Моих, — повторил он и только тогда поднял взгляд. — Наручники сняты. Допросы запрещены. Этого хватит на сегодня.

Он прочитал, и лицо стало неподвижным. Только в глазах что-то оборвалось. Мне хотелось обнять его — не простить, не утешить, а удержать на краю той пропасти, в которую он наконец посмотрел. Но я не имела права спасать его от боли, пока он продолжал называть мою правду манипуляцией. Максим собрал бумаги.

Мои прежние записки он рвал сразу. Иногда медленно, глядя мне в глаза. Иногда яростно, превращая слова в белую пыль. Я ждала, что сейчас пальцы сожмутся, лист треснет по сгибу и моя правда снова окажется мусором у его ног. Он сложил результат анализа пополам. Потом взял мою записку. Прочитал ещё раз. И убрал её во внутренний карман — туда, где под формой билось сердце. Дверь закрылась за ним. На полу не осталось ни одного клочка бумаги.

Глава 15

Максим начал падать в тот момент, когда решил, что спас сына по собственной воле. Я отключил звук. Мой командир входил в комнату допросов, и люди отступали, хотя оружие было у них. Высокий, весь в чёрном, неподвижный, как уже вынесенный приговор. Он видел объектив, но привык считать технику продолжением собственной власти, а не глазом генерала, который стоял над ним.